Творчество Дмитрия Щедровицкого

Книги
 
Переводы на другие языки
Cтихи и поэмы
 
Публикации
Из поэтических тетрадей
Аудио и видео
Поэтические переводы
 
Публикации
Из поэзии
Востока и Запада
 
Библейская поэзия
Древняя
и средневековая иудейская поэзия
Арабская мистическая поэзия
Караимская литургическая поэзия
Английская поэзия
Немецкая поэзия
Литовская поэзия
Аудио и видео
Теология и религиоведение
 
Книги
Статьи, выступления, комментарии
Переводы
Аудио и видео
Культурология и литературоведение
 
Статьи, исследования, комментарии
Звукозаписи
Аудио и видео
 
Теология и религиоведение
Стихи и поэмы
Культурология и литературоведение
Встречи со слушателями
Интервью
Поэтические переводы
Тематический указатель
Вопросы автору
 
Ответы на вопросы,
заданные на сайте
Ответы на вопросы,
заданные на встречах
со слушателями
Стих из недельного
раздела Торы
Об авторе
 
Творческая биография
Статья в энциклопедии «Религия»
Отклики и рецензии
Интервью
с Д. В. Щедровицким
English
Карта сайта
 
Яндекс.Метрика
 Поэтические переводы    Из поэзии Востока и Запада    Литовская поэзия

 

 


Сигитас ГЯДА (1943-2008)

Ночные цветы

(поэма посвящений Франсуа Вийону)

Песня дней чумы

Услышь — тускнеет роза вместе с летом,

и ты поешь на сумрачных путях,

а рядом реки движутся и птицы,

огромен крыл чернеющих размах,

ах, здесь вокруг — чума, и увядает

цветок, едва пробьется стебелек,

двум темным душам — по пути с тобою,

ты их свирелью чудною привлек.

Все вымерло, и высохли колодцы,

молчанье на покинутых дворах —

здесь только тень на привязи пасется,

тебя цепями оплетает мрак,

и души шепчут черные: ночлег твой —

здесь, у дороги, в сумрачном краю,

здесь душу расцветающую ты

сгубил когда-то: девушки и жены

ей отдавали лучшие цветы.

Ты шел все дальше, сам не зная: что же

ты ищешь, покидал любовь и сны,

но вот сошел туман на вереск Божий,

и вот уж хмеля заросли полны

клубящимися духами… Зловещий

крик ворона — над светлой головой,

возница пробудился, видит — вечер,

и черт сидит в телеге у него,

отец и мать успели поседеть,

над ним на крыльях выросших огромных

летает смерть…

Так шел ты вдаль в тоске неясной, странной,

лишь, просыпаясь, трогал лепестки,

но вот проникли вихри, ураганы

в души твоей святые тайники,

постой, постой, на этом синем склоне —

там мать под покривившимся крестом,

ты в костяные грубые ладони

уткнись лицом…

Умел ты розу летнюю услышать,

мог от лугов зеленых опьянеть,

но слух — траву могильную колышет,

ступай же впредь

на пыльный путь, где Господа узреть

позволит смерть…



Тоска по Господней розе

Твоей мне розы, Боже, не хватало:

крыл голубых, прохладной темноты,

в Твоем обетованье расцветало

и счастье, и сверканье, и цветы, —

Твоей мне розы, Боже, не хватало.

Твоей мне розы, Боже, не хватало:

но счастья дни — в могильной глубине,

и поле тьмой холодной оплетало

меня, и было бесприютно мне, —

Твоей мне розы, Боже, не хватало.

Твоей мне розы, Боже, не хватало:

я виселицу видел, рядом с ней

над бедным пилигримом смерть витала, —

я выбрал ветер, он любви сильней,

Твоей мне розы, Боже, не хватало.

Твоей мне розы, Боже, не хватало:

прозрачного строения небес,

но даже запаха не долетало

с Твоих лугов, непредставимых здесь, —

Твоей мне розы, Боже, не хватало.

Твоей мне розы, Боже, не хватало:

когда петля сдавила горло мне,

когда вино в бокале клокотало,

когда бродил в угрюмой тишине…

Твоей мне розы, Боже, не хватало.



Поедание курицы

Толстушка Марго забавлялась стишками,

рябая принцесса — на травке сидела,

и кур по кусточкам водила она,

а нам что за дело, а нам что за дело,

что часто резвилась Марго с петушками,—

ее мы упишем за обе — и точка,

старушка — отменно, на редкость вкусна,

притом здесь на кочке не терпится бочке

прекрасного, красного, братцы, вина!..

Толстушка Марго не дается и квохчет,

не первый наш брат ощипать ее хочет,

раздеться пред ним не желает она,

а мы эту сценку встречаем смешками,

в сей вечер старушка — отменно, на редкость

                                                                      вкусна,

притом здесь на кочке не терпится бочке

прекрасного, красного, братцы, вина!..

Толстушка Марго появлялась с росою,

отмечена щедро небесной красою,

цветистыми перьями одарена,

последнее перышко вдаль улетело,

ах, как обнищала толстушка — нет мочи,

а мы ее беды сочтем пустячками,

и крылья, и ляжки — отменны, старушка — вкусна,

притом здесь на кочке не терпится бочке

прекрасного, красного, братцы, вина!..



Последняя молитва

О небосвод, мой череп мне верни,

ты не по праву отнял — возврати

цветы во ржи, и лица, и пути,

где я проснулся в молодые дни…

О небосвод, мой череп мне верни,

ты день затмил, ты отнял мой чертог,

где сумрак перепутий пить я мог,

до края кубок собственный налив,

он ширится, вот-вот раздастся взрыв,

его, как череп, я держу — взгляни…

О небосвод, мой череп мне верни,

пусть возвратятся дети, и жена,

и сам господь ко мне… Как жизнь страшна!

Мое чело, когда я пью вино,

крестом чернеющим осенено,

держу, старея, стебельки одни,

друзья лежат под лепестками сна,

о небосвод, мой череп мне верни…

Пусть будет речь мне вновь возвращена,

и братьев участь — мной разделена,

верни мне боль, все раны — снова вскрой,

хоть мне и не пронять тебя мольбой,—

о небосвод, мой череп мне верни…

Мой бренный череп, мой недолгий час

как дождь — прошел, как жар мольбы — угас,

из пальцев бога выкатился он,

и я в огне том сумрачном сожжен,

земного счастья ведавший огни.

О небосвод, мой череп мне верни…



Беседа с Марго об адских муках

Гулявший в обуви, почти небесной,

теперь наймусь-ка в пекло к сатане,

прощай, Марго! Уж восемь лилий мрак

простер крестами, и вольней — волне,

в ней нерестится рыба — странствий знак,

и в блеске молнии скелет — мой конь,

и смотрит Ангел, как Марго прелестна…

Брат Вельзевула, левою рукой

крещусь и от горы скачу до сада

Эдема — и навек останусь там,

пусть на ладони черной, волосатой,

что Время протянуло всем глупцам,—

играет Аполлон, там его место —

златые лепестки, зеленый луг…

над женщинами ты, Вийон, не смейся,

лежишь ты в пекле в окруженье шлюх…

Марго, я снова вижу, как неймется

моей душе — там, возле бардака,

и вдруг — ужасный рев и странный отсвет,

и ловко смерть снимает нас с крючка,

и, как ершей, подряд на нитку нижет:

ту, что не ставит дьявола ни в грош,

ту, что глядит, но не подходит ближе,

ту, для которой я припрятал нож…



Зимние сны

В печи Господней — пламени игра,

а сгорбленная мать, совсем стара,

над бездной встав в распахнутых дверях,

костлявою рукою крестит мрак —

ах, вновь со мной виденья грустных дней…

Она, с тревожным сердцем, под звездой

рубиновой, к колодцу за водой

бежит, кричит — воды в колодце нет,

там выгнутые крылья темных бед,

ах, вновь со мной виденья грустных дней…

Сквозь этот давящий, последний мрак

проходит кто-то, слышен визг собак, —

о хрупкий странник. как твой саван бел…

Куда? Уж не на кладбище ль тебе?..

Ах, вновь со мной виденья грустных дней…

Он здесь… В ответ на первые слова —

Я — Франсуа… Я — тоже Франсуа…

Куда ты — в блеске вьюги ледяной?

— Там чистых верб качанье над водой…

Ах, вновь со мной виденья грустных дней…

И так светло, как будто я не сам

смотрю, и жаворонков голоса

уже с иного берега слышны

над морем, над бескрайностью волны…

Ах, вновь со мной виденья грустных дней…



Эвридика

…Уже никогда разбудить не сумею

ни сердца, ни глаз, ни заснеженных рук,

и только в преддверии мрака немею

от линий размытых. Теряется звук

путей в лабиринтах вечернего хора

мерцающей, темной земли, на которой

навязана жизнь, а вокруг — все темнее…

Смыкается плесень, как плотная штора,

над красной туникой, на теле — роса,

она в черноте по ночному простору,

на желтых ногах, как лунатик, боса,

за месяцем движется с плачем, с мольбой,

но жемчуг течет вместо слез голубой,

и орлика стебель не знает,

как мак, расколовшись, ей сердце пронзает.

В горящую даль, околдован, плыву —

ударом волна настигает сквозная,

серебряных песен сирен синеву

и трав ощущаю морское свеченье,

меж нами — стена. Если сны назову, —

она не раскроет глаза, не узнает.

Пронял ее ливень, унес ее ветер —

гудящий, бескрайний, огнем налитой,

увел ее вдаль, и нигде я не встретил

ни эха улыбки ее золотой,

ни локона. Арфа замолкла. Был светел

звенящий песок. И ушла она в ветер,

к печальной и белой фиалке простой.



Весенняя омела

Уже ольха раскрылась, красноперка

кружит по голубой волне опять

в старинном ритме, следуя Луне…

Так я,— а почему, мне не понять,—

шел за тобой и жаждал быть любимым.

И мы меж слив с зеленым очертаньем,

где на живой невспаханной земле

синел чабрец весенним прорастаньем,—

как духи предков, шли среди полей.

Теперь загадка предо мной — такая:

когда рука ласкала ствол березы,

когда обвил все трещины в коре

венок из подорожника резной,—

кто ж мое имя, эха темный звук,

стволов, стеблей смысл изначальный, смог

назвать?.. Наткал же ткани дурень-май,

она, как снег, лежала у дорог,

скот с клеверных лугов щипал росу,

и тело Жемины в родимых пятнах

в тот миг в весеннем громе обгорело.

И я везде потом носил с собой

зеленую омелу. Если полдень

еще тенист,— я буду юным, сильным,

твое названье, клевер, повторю,

ты чуешь запах тела перед липнем,

я ж слепо у тревоги на краю

брожу, где ветер жаворонком веет,

все ж вижу: травы и столы светлеют,—

на свежесть их весеннюю смотрю…



Цветы для Пабло Пикассо


Луна — cepебряный цветок

Снежные вишни цветут в деревянном окне,

ветер колышет цветок серебристой Луны,

долгое время скитаний отмерено мне,

лай собачонки и шорох мышиный слышны.

Край мой, о край мой родимый белеющих вод,

лунная вотчина ночи, чьи вишни цветут,

край мой, о край мой, что замком старинным

                                                                      встает,—

память живет непорочная тут…

Ложки и стол, сердце матушки в старом саду,

как на высокие яблони ни насылай

дождь,— не услышат, рыдай и рыдай — не придут,

лишь собачонки разносится лай.

Край мой, о край мой родимый белеющих вод,

лунная вотчина ночи, чьи вишни цветут,

край мой, о край мой, что замком старинным

                                                                         встает,—

память живет непорочная тут…

Помнишь ли волосы матушки, помнишь глаза,

сумрак прохладный, Луну, что светлеет с высот,

девочки лик округленный — о, что ей сказать

в этом цветенье, где явор, белея, цветет?..

Край мой, о край мой родимый белеющих вод,

лунная вотчина ночи, чьи вишни цветут,

край мой, о край мой, что замком старинным

                                                                         встает,—

память живет непорочная тут…

Жаворонок, по прозрачному небу лети,

маленькой девочке детства напомни печаль,

облачко, в бурную бурю твои распростерты пути,

облачко легкое — в белую даль…

Край мой, о край мой родимый белеющих вод,

лунная вотчина ночи, чьи вишни цветут,

край мой, о край мой, что замком старинным

                                                                         встает,—

память живет непорочная тут…



Песнь жасмина

«Смерть — это море».

                 Хорхе Манрике

I               

В снежном море —

Гиацинт расцветший,

Чьи глаза

Раскрылись — и глядят.

Голову твою

Я в глубь морскую

В свете вечном

Вечера несу.

Часто взглядом

Я вбирал шиповник,

Он — как пламя

Тела твоего.

Гасят волны

Шелест и горенье —

Заливают

Жар твоих волос…

II                   

Долго рвал я

Ягоды рябины,

Розмарина

Разгорался куст.

Слишком рано

Губы посинели —

Что ж так ярки

Небо и волна?

Коль увянет

Плоть моя, белея,

Пусть бесплодный

Камень расцветет!

Пламя крыльев

Бросит отблеск в море,

Папоротник —

В лопуховый мрак!

… Кипарис

Зажегся серебристый,

Вспыхнул камень

Цветником огня…

III                  

Вспомнит ли

Душа с тоской об этих

Светлых безднах

Белых лепестков?

Полон череп

Млеком пенным моря,

Распахнулось

Почвы серебро.

Целый мир

Божественный трепещет —

Синяя ракушка,

Плоть моя.

О любимая,

Жасмин поющий

Ты от тьмы — к рассвету

Обрати…



Дождливое лето

Конь, борона,

Голубой василек,—

Еще мое сердце их помнит.

Красная глина

И лошадь,

Бредущая в сторону сумерек.

По воскресеньям —

Ящерицы врассыпную

Возле Вяйсеяс-озера.

В зарослях травных —

Братьев жилища моих

В темных лесах.

Сливы, когда остаются

Одни,

Скоро дичают.

Светятся тускло

Старинные волны

Снайгинас-озера.

Первые храмы земные —

Грибы —

Не посещаются свыше.

Неба правильная

Пирамида —

Гриб-мухомор.

Лилии красные

И кудрявые

У подножья креста.

Лен в полудреме

Глаза приоткрыл,

Чуть показалось солнце.

Окаменелую вижу ракушку.

И в распахнутых окнах —

Такая же древность.

От тяжести падает помидор

Легко. Его путь —

Крутой и красный.

Если на свете истина есть,

Пусть в ней качается

Белый аир.

Свиньи уставились

В землю

Навек.

Груша собой совершенство являет.

Но хрупкий дырявит

Ее червяк.

Ах, расплетаются в недрах земных

Цветущие корни,

Как девичьи косы.

Мрачнеет небо, и в нем

Раскинул паук

Безбрежные сети.

Вы были красными,

Губы мои,

Говорившие правду.



Время уходить

Остаются

Березы —

Не сетуй.

Их сережки

Длиннее,

Чем в детстве.

Сон останется,

Камень

Средь поля,

Об который

Ты в детстве

Споткнулся.

Все, что помнит

И спит,—

Остается.

В поле — ветер,

По радио —

Голос.

Все останется,

Я —

Не останусь,

Не затем

Я пришел,

Чтоб остаться.



Посвящение Дионизасу Пошке

Дионизас Пошка, приветствуй Мицкевича

Адама — странным ледяным поцелуем,

Литва исчезла, исчезли пчелы,

над костелом кружащие жарким летом

в местечке Марцинконис, органист скончался,

ледяной весенней любовью нерестится

в Уле и Мяркисе форель, Дионизас,

холоден мир со Священным писаньем,

царем, брачующейся форелью,

Мицкевич старый молится в Париже,

немотствует Неман недобрый, неумный,

Неман — наших границ охранник,

собак наших, наших младенцев,

нашей Литвы, лебедою поросшей,

а в ней филоматы поют, филареты,

вслушайся, как велика, Дионизас,

Литва: сколько в ней коней, насекомых

и сколько коров и божьих коровок,

чьи стада — из мира иного,

где поет угрюмый Вайдявутис,

поет Пруссия, петухи под ножами,

поет Мицкевич, Литву оставляя,

поют каменья, пламя запевает

и запевает белесая крапива,

около Тракай — ах, возле Тракай,

кровью политая, поднялась крапива,

кровью Кястутиса окропленная,

кровью старика-татарина и пламени,

караимской, русской, немецко-польской,

тмином, любимой кровью подорожника,

кровью, что из глинистого сердца хлещет

с Гималаев, кровью, брызнувшей из клюквы,

Колумбом надкусываемой… Кликни, Дионизас,

кликни Кристионаса, простого мужика,

волосы рвущего, лишившегося ума,

из харчевни брейгелевской в давней Голландии,

перепелку из Бельгии, с ячменного поля,

из конопли, с огородного пугала,

кликни — всю в чернике боровой перезрелой,

в плотве, плодящейся в озере Снайгинас,

в лещах, в листках околоцветника, в чешуйках —

Литву, Днонизас, старинную, крестьянскую,

притворившуюся недоумками, Донелайтисами,

сердцем кликни всех тех, кто вслушивается;

воробья, человека, белочку, Мицкевич

помирает в далекой Франции,

с жизнью расстается Пруссия, крапива,

Адам, иудеи, эскимосы, подползает

мрачный лед, Дионизас,

лед иудейский, польский,

лед немецкий — у сердца,

о, сердце Литвы…

 

 
 

Главная страница  |  Новости  |  Гостевая книга  |  Приобретение книг  |  Справочная информация  |