Творчество Дмитрия Щедровицкого

Книги
 
Переводы на другие языки
Cтихи и поэмы
 
Публикации
Из поэтических тетрадей
Аудио и видео
Поэтические переводы
 
Публикации
Из поэзии
Востока и Запада
 
Библейская поэзия
Древняя
и средневековая иудейская поэзия
Арабская мистическая поэзия
Караимская литургическая поэзия
Английская поэзия
Немецкая поэзия
Литовская поэзия
Аудио и видео
Теология и религиоведение
 
Книги
Статьи, выступления, комментарии
Переводы
Аудио и видео
Культурология и литературоведение
 
Статьи, исследования, комментарии
Звукозаписи
Аудио и видео
 
Теология и религиоведение
Стихи и поэмы
Культурология и литературоведение
Встречи со слушателями
Интервью
Поэтические переводы
Тематический указатель
Вопросы автору
 
Ответы на вопросы,
заданные на сайте
Ответы на вопросы,
заданные на встречах
со слушателями
Стих из недельного
раздела Торы
Об авторе
 
Творческая биография
Статья в энциклопедии «Религия»
Отклики и рецензии
Интервью
с Д. В. Щедровицким
English
 
Яндекс.Метрика
 Cтихи и поэмы    Публикации
Архив стихов Щедровицкого Д. В.

Из книги «Школа беглого чтенья» (1989 – 1990)

* * *

Древний мрак, калиток скрипы,
Прародительские липы,
Первой встречи дрожь…

Где б я ни был отовсюду
Отзовусь и рядом буду,
Если позовешь.

Все, что выдалось прекрасно,—
Страх бессилен, смерть не властна
В будущем отнять.

И мгновенной, светлой дрожи
Той, что вечности дороже
Мраку не унять.

1989


* * *

Сгорели корабли. На берегу останусь,
И липою в цвету, и ливнем на бегу
В грозящие года мгновенно пролистаюсь.
Сгорели корабли. Гроза на берегу.

Сгорели корабли. И кто-то причитает,
Что будущего нет. Но прошлое спаслось,
Оно в глаза глядит и к сердцу подлетает.
Сгорели корабли. Свободен ты, матрос!

1989


* * *

Есть неизбежность принятья
   Великих понятий
Всех без изъятья,
   Без разницы в платье и стати,

Ибо отверженный мстит:
   Лет на двести
Он замыкается в скит
   И взывает о мести

Будь это Притча, Айат
   Иль буддийская Сутра…
Месяцы, годы подряд
   Длится тьма, и не явится утро,

Пока
   Отвергается Правды реченье,
И не идут облака
   К Раннему Свету в ученье.

1989


Огонь

Священная печь. Поклоненье огню.
Дрова приготовлю и мрак прогоню.

И холод уйдет из души величавой,
И век присмиреет, не страшен,
И Свет пододвинется отрок курчавый
Вкусить огнедышащих брашен.

И память раздвинет подмостки для внуков
Смеркающий трепет пещерный,
Где полог свисающий отсвет неверный
Над брачным собранием духов.

1989


* * *

Опять весна беснуется,
      Божествует душа,
И адом пышет улица,
      И небом изошла.

О, как ты смотришь пристально
      На зелень как в меня!
За деревянной пристанью
      Речной трамвайчик дня.

А с кем я в детство робкое
      Плыл дымом по реке,—
Под строчкой спит короткою
      В полынном парике…

Вновь май сошел, некошеный,
      Мальчишеской стопой,
Трамвайчик светел, кожаный,
      И я плыву с тобой

Пока во сне встречается,
      Что ветер надышал,
И надо всем качается
      Воздушный жаркий шар,

Пока прозренья белый стих
      Бежит к реке, патлат,—
Растет Любовь из прелости
      И страхов, и утрат.

1989


* * *

   Подъезды снежные! О дух великолепья!
Зернисто-ангельская страсть
   Возносит нас и не дает упасть,
И ветер колокол сияющий колеблет.

   Обрывки странных фраз. Неведомые глоссы
По ледяным разбросаны монастырям.
   И Зиму, как раскрывшуюся розу,
Я подношу к дымящимся ноздрям!

1989


Надгробье

Два оленя охраняют
Драгоценную корону
На надгробном сером камне.
Поперек зима легла.
Развороченные кроны.
Город Ровно.
Путь неровен.
Это руки Аарона.
Впереди январь и мгла.

Впереди двуликий Янус.
Ты пройди, а я останусь,
И в двусмысленную данность
Жизни бежевой вгляжусь:
Что-то сплошь нам
Встречи с прошлым
Предстоят: нас водят за нос.
Лишь для виду
В двери выйду
И рожденным окажусь.

Два оленя скачут гордо.
К сожаленью, надпись стерта,
И корона увенчала
Изначальный, общий рок.
Плотник, пекарь иль сапожник
Как сумел, меж дел тревожных,
Ты взрастить оленей нежных,
Чем стяжать корону смог?

Галаадских бег оленей
По надгробьям поколений,
Псалмопевца умиленье:
«Как олень спешит к воде
Так, презрев Земли двуличье,
Я Твое взыскал величье,
Сбросив имя и обличье:
Нет меня…
Но Ты везде!..»

1989


* * *

Господин Световидец,
Мое Вам почтенье!
Разъясните, прошу: что такое Земля?

Школа Беглого Чтенья,
Отвечал он, крылами во тьме шевеля.

Что ж нам делать?
Разучивать знаков значенья
На борту утопающего корабля?..

Он молчал. Задыхались от дыма поля.

Господин Световидец!
Какие же тексты
Нас готовят читать?

Он шепнул:
Замолчи
И раскройся, дрожа, ибо весь ты
Текст,
Читаемый в тысячеокой ночи!..

1989


* * *

Недописанная строка
Не дает мне покоя,
А она словно клевер легка,
Словно синь над рекою.

Жить во тьме одному
И не верить, что все утрясется,
Но любить эту тьму
И ночное приветствовать солнце,

И в пчелиных мирах,
Цветовые слова уловляя,
Облекать их во мрак,
Будто память лоскутного рая,—

Если вправду поэт
И у Бога чего-нибудь стою…
Но строки этой нет,
И она не дает мне покоя.

1990


Младенчество

Река задвигалась, пошла Москва-река,
И я проснулся в колыбели:
Дома и клены, лица, облака
Вращались надо мной и пели.

Но вдруг игрушка выпала из рук
Земля! И я вгляделся удивленно:
Как страшно! Обрывался каждый круг
Жизнь дома, матери, жизнь облака и клена!

Но вновь заснул. И только преступив
Пределы зренья, смутно стал гадать я:
В земле ли скрылся слышный мне мотив,
Или упал в небесные объятья?

Меня иное зренье увело
Туда, где Лик неотделим от Слова:
И мать глядела, дерево цвело,
И дом стоял средь облака живого!

Нам верх и низ неведомы, пока
В суставы времени мы не врастаем,
Но небо движется Москва-река,
И ждет, пока мы в облаке растаем…

1990


* * *

Да, мы гибнем, мы все погибаем,
Будь ты трижды силен и умен,—
Топит нас эта высь голубая,
Завязают в ней весла времен.

И, чем песенный твой или ратный
Ярче труд в ежедневной близи,—
Тем призывней и тем неотвратней
Синева безымянной стези.

Чуть забудусь и слышу опять я,
И слова твои спящему плеть:
«Спой мне песню, раскрой мне объятья,
Чтобы ими Ничто одолеть!..»

1990


Двуединство

‹Из цикла›

‹1›

Они еще вместе, но каждый
  Отдельную пестует страсть:
В духовной, в греховной ли жажде
  К чужому ручью не припасть.

Они еще вместе, но взглядом
  Достигли различных глубин:
О, что б ни случилось будь рядом,
  Ты в жизни и в смерти любим.

О, что б ни случилось ответствуй
  На тайный, отчаянный зов
Из дней отлетевшего детства,
  Ночей листворуких лесов,

Из юности непоправимой:
  Чело грозовое клоня,
Правдивое небо повинно,
  Что горько под ним без меня.

1990


‹2›

Кто-то ждет тебя: озеро с небом являются фоном,
Прошлое цепким, терзающим душу грифоном,
Будущее заалтарным златым витражом.
Кто-то ждет, не уходит, и ты поражен,
Что еще можешь вызвать подобное чувство.

Здесь ломают сирень: сколько шелеста, хруста,
Дерзость, растерянность рядом, в оправе ресниц:
Глубже засни (там все можно), иль вовсе проснись.

Ум за крестом притаился дрожит, наблюдая,
Как среди озера плещется плоть молодая,
И напряженно молчит, но готова пропеть тетива,
Что не напрасно вселились мы в эти тела.

1990


* * *

Душа моя, небес невеста,
Для Духа-лебедя ты Леда,
Тебе предпосланы Авеста
И Веды.

Но ближе Библия. Былое
Вбегает в Вечность, как ручей,
И после пенья и речей
Безмолвие на аналое.

Двурогая Давида лира
Все тише древняя родня,
И вот на струны каплет мирра,
Сбегает мирра с пальцев дня.

1990


Поворот    

На перекрестке близ реки раздался дальний гром,
Жизнь завершала быль свою и к небыли вела,
Большая ива за любовь платила серебром,
Грозилась туча в вышине за темные дела.

А справа ранним детством пах непропеченный сруб,
А солнце покрывалось тьмой сверкающий берилл,
Стоял над срубом человек, красив, силен и груб,
И крышу белую его он черным толем крыл.

Рябина вспыхнула крупна, зерниста и в упор,
Большой цыпленок пробежал и скрылся в лебеду,
Хозяин выпрямился вдруг, в руке сверкнул топор.
Эй, Катерина! Крикнул он. И гром сказал: Иду!

…И жар прохожего пробрал. И он, остановясь,
Пытался вспомнить отчего ему, как дрожь, знаком
Вот этот миг, вот этот сруб? Растет ли с прошлым связь?
Или грядущее зовет невнятным языком?..

1990


* * *    

Клен запахнул полу тумана: так знобит,
Что избам и втроем под небом не согреться.
Но если человек рожден, чтоб был убит,—
Зачем цветным стеклом блестят окошки детства?

Зачем, умудрены от вещих снов, встаем
В осенних юных сил живительную сырость,
Коль избам не тепло под небом и втроем?
Зачем пропел петух, ворвавшись в то, что снилось?

Зачем, бесхлебно-худ, по-костромски смешон,
Высокомерный дух на русском Ланселоте
Спешит остановить вращающийся сон?
Он виснет на крыле, оторванный от плоти!

Но зимний мрак созрел, в глазах не так рябит,
Тебя ласкает хлад, куда же ты, куда же?
Ведь если человек рожден, чтоб был убит,—
Трем избам не заснуть и не согреться даже…

1990


* * *

Не пришло еще слово,
О котором я с детства мечтаю.
Будь немного полого
Я взошел бы, да горка крутая,

А оно на вершине.
И, сказать откровенно и просто,
Все мы тут не свершили
Сотой доли того, чего звезды

Ждут от нас, напряженно
В землю вглядываясь сквозь темень.
И вопрос нерешенный
Обладают ли памятью тени,

Иль забывчивы души
И блуждают, призванье утратив.
Снова отрок цветущий
Продан в рабство по сговору братьев.

И, лишенное крова,
Из окошка души улетая,
Плачет Вечное Слово,
О котором я с детства мечтаю.

1990


* * *

Из трех берез, растущих на опушке,
Мне средняя милей.
Нет, не вина воды налей
И поднеси в жестяной кружке.

Дай причаститься сей земле,
Покуда день, покуда лето.
Пусть славится богиня из Милета,
А мы с тобой и так навеселе!

Из трех дорог трех проводов гудящих
Мне средний путь милей.
Живительно-зеленый, терпкий клей
По жилам струн течет все слаще.

Вот облака сияющий ковчежец
Домчался к нам, как дар Океанид.
Пусть славится дельфийский Стреловержец,
А нас вода сильней вина пьянит!

Стоит над нами выдох Океана
В высоком ветре эллинских времен,
Как мачтовой сосной проколотый лимон,
Сочится солнце на поляну.

Три возраста судьба на выбор предлагает,
Но средний мне милей.
Нет, не вина, воды налей:
Она не гасит зажигает.

Забыв про цель, мир движется по кругу,
Жарой ритмической пленен.
И   мы,   как   высший   дар,
                       в   сей   день   даны   друг   другу
По воле облаков, по прихоти времен!..

1990


* * *

Проходя по зимней деревне,
Я услышал ночью печальной
Голос поэзии древней
И изначальной.

Это деревья звенели
Обледенелые, это
Расстоянья длиннее
Становились к рассвету,

А секунды короче.
И, на локоть от взрыда,
Звезд монгольские очи
Млели полуоткрыто.

Это ранней юности сполох,
Говорящих снегов острова,
И томами падали с полок
Льда пластинки, крошась на слова.

Раздвигая сумрака заросли
И до первых еще петухов
Так деревни лицо прорезалось,
Удивленной звучаньем стихов.

1990


Дом

Даже в детстве, где августа внешность
Просветлялась, неся благодать,
Я не знал, что мой дом Бесконечность,
Я не мог, я не смел это знать.

Я-то думал, что дом мой древесный,
От крыльца до конька мне знаком,
И Луна в него входит невестой,
Солнце входит в него женихом.

Ну, а то, что ни разу их светы
Не сходились на свадебный пир,
Было разве что лишней приметой,
Сколь насмешлив забывчивый мир.

Ну, а позже философы, с пеной
У пастей, мне кричали: «Дурак,
Полагайся на плотские стены,
Ведь за ними молчанье и мрак».

Я же знал: то, что мыслит и веет
И во сне называется «мной»,
Пред палаткой из кожи имеет
Преимущество света пред тьмой.

Но и в юности, чья быстротечность
Листопадам сентябрьским сродни,
Я не знал, что мой дом Бесконечность,
И что ею полны мои дни,

И все то, что уже наступило,
И все то, что еще не сбылось,—
Балки страсти, свободы стропила,—
Божьим взглядом прошиты насквозь!

1990


* * *

Стал я мыслить светло и прямо
Что ж, бывает, подкатит блажь.
Вдруг стучатся в оконную раму:
Кто посмел? На третий этаж?!

То, презрев прямизны критерий
Забулдыга, повеса, враль,
Заломив котелок метели,
Старомодный гуляет Февраль.

Вырожденец из рода Феба,
Он не терпит прямых углов,
Скособочилось, гнется небо,
Волоча переулков улов,

И смещенно, смешно и остро,
Наклонившись на пятьдесят,
Старый двор стратегический остров
Принимает пурги десант.

Стук условный кровного друга
Он на улицу, как домой,
Звал меня в завихренье круга
С озаренной дороги прямой.

И, хоть я только что повенчался
С Музой Чисел, как циркуль, стальной,—
Я на встречу, все бросив, помчался,
Только двери вскричали за мной,

Строгий брак променявшим на шалость,
Позабывшим накинуть пальто:
Холод бил по щекам, но зато
Муза Отрочества возвращалась,
Муза радостных строк: Эрато!..

1990


* * *

Сеньоры, о, какую кару
Сей флорентиец заслужил?
Дадим, дадим ему гитару,
Чьи струны из воловьих жил!

За то, что он не по канону,
Не вняв словам святых отцов,
Изобразил в ките Иону,
В Эдеме голых молодцов
Под видом ангелов, без трона
Христа, блаженных без венцов,—

Заставим петь, как в годы юны
Он, что ни день, влюблялся вновь,
Как этот голос, эти струны
Любимым горячили кровь,

Как роща мая в час полночный
Внимала стонам молодым
В той жизни светлой и порочной…
Гитару старцу подадим!

Пусть он расскажет нам, откуда
На фресках, в красках и лучах
Губ человеческое чудо,
Желанье в ангельских очах?

Так властно смотрит гость небесный,
Что оторваться нету сил,—
Чей облик, страстный и прелестный,
Художник ныне воскресил?

Да, пусть он пеньем нам ответит,
Святой, безумец, еретик:
Чей свет ему доселе светит?
Чей голос в сердце не затих?..

1990


* * *

Глаз краснеющей ярости, ханский белок,
О востока растопленный гул!
Торопливый ковыль: Тохтамыш, Тоголок,
Гневной влаги глотки: Токтогул.

Кочевая, чужая, скользящая жизнь,
Ядовитого лезвия лесть.
Без терзаний, без жалости, без укоризн,
Без остатка прими все, как есть.

Вторглись орд безбородых лихие стрелки
В земледелия вольный предел,
Скрыли воды недвижные Леты-реки
Тех, кто тихой свободы хотел.

Это плоти восстание против души,
Деву в поле догнавший монах!
На рассвете в тумане коньки-крепыши,
Как младенцы в тугих пеленах.

Кочевая, чужая и близкая жизнь,
Зелье страсти в кипящем котле!
Только в оба смотри, только крепче держись
В конским потом пропахшем седле!

1990


* * *

Ряженые! Ряженые!
   Зимняя Луна.
Ходят напомаженные,
  Просят у окна.

На плечах у ночи
   Праздник на селе:
Светят очи волчьи,
  Бык навеселе.

Хрюкают и лают,
  Квакают, свистят…
Что они желают?
  Что они хотят?..

Гулкий голос бычий
    Говорит с тоскою:
Дайте нам обличье
    Прежнее, людское!

Души наши стерты,
  Сгублены тела,
И зверины морды
  Нам Луна дала…

Нынче всюду праздник,
  Нынче счастья просят:
Облик безобразный
  Мы хотим отбросить,

Сердцем убедиться,
  Что Звезда права,—
Заново родиться
  В полночь Рождества…

Молвите, а вы-то
   Кем на свете были?
Властью ли убиты,
   Иль себя убили?

С небом ли знакомы,
   Аду ли дружки?
Почему вы кони,
   Почему быки?..

Нету, нет ответа,
   Крепче дверь закрой,
И все меньше света,
   И все громче вой.

Ряженые! Ряженые!
    Зимняя Луна.
Ходят напомаженные,
   Просят у окна.

1990


* * *

Истина находится в середине,
Как фитиль горящий посреди свечки,
Но душа догорает на треснувшей льдине
Посреди безымянной, безумной речки.

Истина находится в сердцевине,
Как поля пшеничные внутри зерна,
Но тело вращается в бешеной лавине
Водопада времени беспробудного сна.

Мыслью блуждающей, раненой кожей
Ищет забывшийся, алчет Адам
Внутрь отверзаемое Царство Божье
По мертвецов незабвенных следам.

Сеяли след и ступни и подошвы,
Даже копыт отпечатки на льду…
— Полно, опомнись, где ищешь найдешь ли?
Он, умирая: Жив буду, найду.

1990

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 
 

Главная страница  |  Новости  |  Гостевая книга  |  Приобретение книг  |  Справочная информация  |