Творчество Дмитрия Щедровицкого

Книги
 
Переводы на другие языки
Cтихи и поэмы
 
Публикации
Из поэтических тетрадей
Аудио и видео
Поэтические переводы
 
Публикации
Из поэзии
Востока и Запада
 
Библейская поэзия
Древняя
и средневековая иудейская поэзия
Арабская мистическая поэзия
Караимская литургическая поэзия
Английская поэзия
Немецкая поэзия
Литовская поэзия
Аудио и видео
Теология и религиоведение
 
Книги
Статьи, выступления, комментарии
Переводы
Аудио и видео
Культурология и литературоведение
 
Статьи, исследования, комментарии
Звукозаписи
Аудио и видео
 
Теология и религиоведение
Стихи и поэмы
Культурология и литературоведение
Встречи со слушателями
Интервью
Поэтические переводы
Тематический указатель
Вопросы автору
 
Ответы на вопросы,
заданные на сайте
Ответы на вопросы,
заданные на встречах
со слушателями
Стих из недельного
раздела Торы
Об авторе
 
Творческая биография
Статья в энциклопедии «Религия»
Отклики и рецензии
Интервью
с Д. В. Щедровицким
English
Карта сайта
 
 Поэтические переводы    Из поэзии Востока и Запада    Английская поэзия
2

 

 


Вступление к «зерцалу правителей»

Уже деревья гнев зимы настиг,

     И ветер выл, безжалостно жесток,

И старика Сатурна хладный лик

     Морозом рощи нежные прожег

     И обнажил их, с головы до ног

          Зеленые покровы разодрав;

          И в прах склонились лица летних трав.

Был прежде полон красок мир земной,

     Теперь же все — одной заменены.

Исчез Царицы Лета шлейф цветной:

     Ее цветы Бореем сметены,

     А птичьи песни редки и грустны, —

          Все исказил зимы суровый гнев.

          Тоски по лету полон птиц напев.

Боярышник от холода дрожал —

     Он пестрый плащ свой в клочья износил,

И плачем речь свою сопровождал,

     И каждый куст сквозь слезы голосил,

     Что он страдает, и меня просил

          Остаться с ним, в то время как я сам

          По бесприютным шествовал полям.

Когда же мрак сиянье дня затмил

     И густо зачернил небесный свод,

Венерою Меркурий послан был

     Сказать — пускай, мол, Марс лучей не льет,

     Пока сама Венера не взойдет;

          И Дева, запахнув нагую грудь,

          Легла с Фетидой рядом отдохнуть.

Когда же Скорпион, боясь, что в бой

     Пойдет Стрелец, поднявший страшный лук,

Пал в океан и скрылся под водой, —

     Медведица из вод Ирландских вдруг

     Рванулась ввысь, почувствовав испуг:

          Фетида с ложа Девы поднялась

          И грозно за Медведицей гналась.

Уже дошел до цели Фаэтон —

     Он заходил, лучами осиян,

И покидал холодный небосклон.

     Домчался в колеснице Эридан

     До места, где ему покой был дан:

          Он стал невидим — и, лишенный сил,

          С Титаном одр багряный разделил..

Диана, что заемный свет струит,

     Покуда брата в темном небе нет, —

На шесть ступеней перешла зенит,

     И стал дрожать и гаснуть звездный свет,

     Померкли очертания планет.

          Уж пепел ночи — звезды осыпал,

          Вставал рассвет, а я еще не спал.

Мне было грустно среди ранней мглы

     На гибель жизни луговой смотреть:

Дожди успели оголить стволы

     И все цвета с лица полей стереть.

     Обречено земное умереть:

          Едва проступит лета красота —

          Уже зима въезжает в ворота.

И я опять смотрел на небеса,

     В которых звездный прах еще мерцал,

А Феб уже почти что поднялся,

     Уже на лире лучевой бряцал:

     И бегство тьмы от света созерцал.

          И мысль моя внезапно перешла

          К тем превращеньям, коим нет числа.

В картинах кратких, вспыхнувших во мне,

     Которые сменяются всегда

Быстрей, чем искры в гаснущем огне,

     Мне вдруг предстала — за звездой звезда —

     Падений Пэров злая череда;

          Я описать решился их беду

          Для многих, с кем судьба еще в ладу.

А сам я шел, все больше торопясь, —

     Ведь Ночь опять приблизилась. Она,

Спеша навстречу, в траур облеклась,

     В тяжелую печаль погружена.

И, слез и вздохов горестных полна,

     Заламывала руки, не могла

     Утешиться — и волосы рвала.

Худая, слабая, совсем без сил,

     Как зноем иссушенная трава,

И скорбный взгляд сочувствия просил —

     Глаза, сквозь плач глядящие едва:

     Казалось — только скорбью и жива,

          Казалось — кожа выцветших ланит

          Иссечена слезами, как гранит.

От плача веки были столь красны,

     А взор такой печалью напоен,

Так скорбно были руки сплетены,

     Так эхом отзывался небосклон

     На каждый вздох ее, на каждый стон!

          О, я ни разу путь свой не скрестил

          С тем, кто хотя б отчасти так грустил.

Я замер, рассмотрев ее вполне,

     И страхом, и сочувствием томясь,

И дыбом встали волосы на мне,

     И слезы боли хлынули из глаз;

     Но, видя, что она так отдалась

          Страданью, словно впрямь спасенья нет,

          Я вопросил, участием согрет:

«Поведай, кто ты, в чем твоя беда,

     И перестань стенать и слезы лить.

Откройся мне — и, может быть, тогда

     Сумеешь ты печаль свою избыть!»

Лишь только я успел проговорить:

     «Печаль», — она поверглась ниц тотчас

     И повела свой жалобный рассказ:

«Нет, мне не разорвать страданий круг,

     Удел мой нескончаемо жесток:

В аду, средь Фурий, я кричу от мук —

     Там, где Плутон, неумолимый бог,

     Возвел средь преисподней свой чертог,

          Где вкус летейской гибельной воды

          В душе стирает прошлого следы.

И я пришла оттуда, чтоб рыдать

     О доле тех, кого всех больше жаль,

Кому судьба одно сумела дать —

     Клубок страданий, жгучую печаль,

     И от кого навек умчались вдаль

          И ясность мысли, и избыток сил…

          Чуть вспомнишь их — и свет тебе не мил!»

Не умолкал ее унылый глас,

     Она не уставала повторять

Слова все те же, и — в который раз —

     О землю с воплем билась. Я ж опять

     От ужаса дрожа, не мог дышать,

          Ее печаль меня страшила так,

          Что мысль мою затмил глубокий мрак.

Но все ж я встал, и сердце ожило,

     И отступили вновь печаль и страх…

Как человек, что болен тяжело,

     Что немочью предсмертной втоптан в прах,

     Я, обессиленный, почти зачах, —

          Hо, вновь себя почувствовав сильней,

          Подняв ее, я обратился к ней:

«О ты, Печаль! Ведь так тебя зовут. —

     Тебе к лицу твой беспросветный вид,

И с этим спорить — бесполезный труд.

     Я ж ныне — тот, кто горем сам убит,

     Но ближнего утешить норовит, —

          Ведь скорбь твоя и мне передалась.

          Ты видишь — слезы хлынули из глаз!»

Еще я этих слов не произнес,

     Как вдруг такая буря поднялась

В ее груди, таким потоком слез

     Вся скорбь ее на землю излилась,

     Что сам Эол не смог бы эту страсть

          Вместить! Так, усмиряя ветра вой,

          Его сменяет ливень грозовой.

И страшным голосом она звала:

     «Пойдем! — Сейчас возникнут пред тобой

Те, кого скрыли бедствия и мгла,

     Те, кто безвинно сокрушен судьбой!

     Из них достоин жалости любой.

          Пусть их теней тебе предстанет ряд, —

          Пойдем! Да будет пристален твой взгляд.»

И, хоть ее внезапные слова

     Могли мне лишь сильнейший страх внушить, —

Вдруг ясно обозначилась канва

     Вопросов, что желал я разрешить,

     И смог я части воедино сшить.

          Внезапно правда стала мне ясна,

          И понял я — откуда, кто она…

«Она — богиня!» — мне на ум пришло.

     Едва о том помыслил я — и вот

Душой увидел хрупкое стекло

     Тех смертных и мучительных забот,

     Что наш людской обременяют род.

          Она ж звала: «Иди — и въявь узри

          То, что узрел в душе своей, внутри!»

И пал я ниц, и с трепетом почтил

     Богиню эту, — ведь она была

Посланницей незримых, высших Сил,

     И человека облик приняла,

     Чтоб чад земных оплакивать дела.

          Да, пал я ниц, и слушать был готов

          Суровый звук ее печальных слов:

«Мы к страшным водам спустимся с тобой,

     Но также райский край увидишь ты,

Где наслаждался долею благой,

     Парил в невинном блеске наготы

     Тот, чьих мучении скорбные черты

          Ты будешь созерцать, когда войдешь

          В обитель мук, ввергающую в дрожь.»

И я поднялся после речи той,

     И впереди меня она пошла,

И мы вступили в темный лес густой.

     Там за руку она меня взяла,

     Но чаща столь дремучею была,

          Что провести меня сквозь этот мрак

          Сама богиня не могла никак…

…Мы Цербера узрели пред собой

     У входа в ад — ужаснейшего пса:

Из трех его пастей раздался вой,

     И встали дыбом черные власа.

     Чуть он из тьмы пещерной поднялся, —

          Узнал богиню, вой свой прекратил,

          Улегся и спокойно нас впустил.

Мы в ад вступили: сколь ужасен вид

     Страны великой, где восстал Плутон

На трон — и над пустынями царит!

     Несутся отовсюду плач и стон.

     Казнимые кричат со всех сторон.

          Их вопль несносный, их смертельный крик

          Запомнил дол и в горний мир проник.

Здесь — дети плачут, там — себя корят

     Те жены, что отринули венец,

Здесь — хор убитых, там — влюбленных ряд,

     Что сами свой ускорили конец,

     Поняв: не сбыться воле их сердец…

          Все беды мира в голос тут вопят.

          О, да! Пред нами — настоящий ад!

Тая мы стояли, ощущая страх:

     На эти сцены неизбывных мук

Глядел я со слезами на глазах,

     В то время как Печаль движеньем рук

Несчастных отгоняла, что вокруг

     Толпились, подходя все ближе к нам, —

     И воздевала длани к небесам:

«Смотри, вот — Принцы славы пред тобой!

     На Колесе Фортуны вознеслись

Они с улыбкой… Но из них любой

     Закончил тем, что пал угрюмо вниз.

     О них ты думал. Но теперь всмотрись —

          И обо всем, что я тебе явлю,

          Поведай Пэру, Лорду, Королю!..»

 

 

 
 

Главная страница  |  Новости  |  Гостевая книга  |  Приобретение книг  |  Справочная информация  |