Книги
 
Переводы на другие языки
Cтихи и поэмы
 
Публикации
Из поэтических тетрадей
Аудио и видео
Поэтические переводы
 
Публикации
Из поэзии
Востока и Запада
 
Библейская поэзия
Древняя
и средневековая иудейская поэзия
Арабская мистическая поэзия
Караимская литургическая поэзия
Английская поэзия
Немецкая поэзия
Литовская поэзия
Аудио и видео
Теология и религиоведение
 
Книги
Статьи, выступления, комментарии
Переводы
Аудио и видео
Культурология и литературоведение
 
Статьи, исследования, комментарии
Звукозаписи
Аудио и видео
 
Теология и религиоведение
Стихи и поэмы
Культурология и литературоведение
Встречи со слушателями
Интервью
Поэтические переводы
Тематический указатель
Вопросы автору
 
Ответы на вопросы,
заданные на сайте
Ответы на вопросы,
заданные на встречах
со слушателями
Стих из недельного
раздела Торы
Об авторе
 
Творческая биография
Статья в энциклопедии «Религия»
Отклики и рецензии
Интервью
с Д. В. Щедровицким
English
Карта сайта
 
 Теология и религиоведение    Статьи, выступления, комментарии    О возвышающей любви
Щедровицкий Д. В. О возвышающей любви

Д. В. Щедровицкий

О возвышающей любви

К поэме Е. Г. Степанян «Рассуждения о Манон Леско»

Выступление на литературных чтениях осенью 2023 г.

...И вот, как в суфийских источниках, такая любовь, вначале самая обыкновенная, земная – и, казалось бы, даже не вполне серьезная, – перерастает в очень глубокую, преодолевает вообще материальный, «вещественный» уровень восприятия, выводит человека на высокодуховное осмысление мира и открывает суть и смысл бытия, став как бы нижней ступенькой для дальнейшего восхождения. Поэма о Лейли и Меджнуне, одна из величайших в восточной литературе, начинается тоже с такой вот любви; но в конце концов Меджнун постигает высший мир, и тот уровень, с которого начиналась его любовь, – как бы отпадает. Герой как бы уже не здесь, не в прежних отношениях и событиях пребывает, он поднялся очень высоко. Назвать ли первоначальную земную стадию такой любви трамплином для взлёта души?.. Вот, собственно, об этом и говорится в «Рассуждении о Манон Леско».

Эта поэма – маленькая, но необычайно глубокая. Она, вообще говоря, является своего рода шедевром, не побоюсь сказать, во всей русской поэзии.

Начнём с эпиграфа. Казалось бы, никакого отношения «Сон в красном тереме» к «Манон Леско» не имеет: это другие времена, другая цивилизация; казалось бы – это совсем о другом. Вот сам эпиграф:

 

– Это, конечно, не исторические события, – сказала Дай-юй, – но о них говорится в романах и пьесах, и все о них знают. [«Сон в красном тереме», гл. LI]

 

Такое полушутливое вступление, которое ровно ничего не говорит о дальнейшем, здесь, однако же, неслучайно. Оно намекает на всеобщий – переходящий границы культур и религий – интерес человечества к теме высокой, истинной любви… Сам же текст начинается с необыкновенного духовного взлета. Первое двустишие, затем четверостишие – потрясающие! Вчитаемся в него: 

 

…Разве жажда моя утолится 

Этой малою каплей росы? 

 

Но она все равно проступает 

Сквозь кровавый атлас лепестка… 

И невидимая рука 

Эту старую повесть листает. 

 

Далее начинается изложение событий, но не подряд, а как бы увиденных автором ретроспективно, притом уже с какой-то большой высоты: «О, какие ничтожные страсти!» Страсти, когда они господствуют над душой, не кажутся «ничтожными» – такими они видятся уже после, с большого расстояния...

Но перед этим – уже упомянутое нами совершенно необыкновенное вступление:

 

 …Разве жажда моя утолится 

Этой малою каплей росы? 

 

К чему это вдруг? О чем это? Вот эта «малая капля росы», весь этот мир – чтó он может дать для утоления жажды духовной, для утоления того великого, необъятного желания высшей жизни, которое в человеке заключено?.. «Разве жажда моя утолится этой малою каплей росы?» – то есть, вот этим земным миром, всеми его страстями, всеми его поворотами судеб… Но «эта капля росы» – уже отождествляется здесь со всей историей, далее излагаемой.

 

Но она все равно проступает 

Сквозь кровавый атлас лепестка… 

 

Какой цветок подразумевается тут? Роза? Ведь самый известный и глубокий суфийский, да и мировой, символ любви, расцвета жизни и чувств – это именно роза. Она «кровавая», то есть смертоносная, именно потому, что красный цвет – это символ смерти; и в то же время она – образ любви. Одним цветом как бы мечены любовь и смерть:

 

Но она все равно проступает

Сквозь кровавый атлас лепестка… 

А вода, как всем известно, – знак жизни. Но её здесь – лишь капля. И с этой маленькой капельки все начинается, начинается великое преображение душ:

  

И невидимая рука 

Эту старую повесть листает. 

 

Да, в нашем мире больше зла. Мистики говорят о наивысшем мире, который над добром и злом, и там присутствует Всевышний. Далее следует мир чистого добра, ещё ниже – мир смешанный, в котором, всё же превалирует добро. А наш мир – это место, где царствуют тьма и зло, но – «свет во тьме светит, и тьма не объяла его».  Свет – искорка, лучик – только вспыхивает, пробивается, а вокруг владычествует тьма.   

Роза с этой капелькой, жемчужинкой, росинкой на ней – это очень глубокий символ, весьма многосторонний, и он много где встречается. Здесь открывается целый ряд ассоциаций: это и слеза, это и любовь, которая вызывает слезы, томит душу. В то же время – это чистота слезинки, жемчужинки, исходящей из чистого сердца. И автор вопрошает: «…Разве жажда моя утолится этой малою каплей росы?» – разве здесь, через это повествование, я обрету то, что ищу, то, что действительно хочу и понять, и высказать? И разве во всей этой земной жизни я найду то, к чему действительно стремится моя душа?.. 

И вот уже – начало самого сюжета:

 

О, какие ничтожные страсти!

Кавалер в потаскушку влюбился

Так, что просто рассудка лишился.

Да возможно ли это рассудком назвать?

Все-то их представленье о счастье –

Пожирнее поесть, да попить, да поспать.

 

Но ведь это реально так! Такое состояние сопровождает героев до самой их смерти, вернее – до того подвига, когда кавалер самоотверженно последует за своей любимой, – а следует он за ней, провожая её к смерти, сопровождая её в недолгой оставшейся жизни, отдавая всё для того, чтобы с нею быть и её не оставлять! А до этого – всё так и было: «пожирнее поесть, да попить, да поспать». Вот с этого начинается – и каких высот может достигать человеческая душа, восходя с этой низшей, ничтожной, можно сказать, животной ступени бытия! Но через что же душа возрастает? Через любовь, и только так! Ничто другое не возвышает в такой мере душу. Самодисциплина, аскеза, какие-то самоограничения – все они не могут достигнуть того, что необыкновенный порыв любви делает с человеком. Любовь – самоотдача во имя другого. Настоящая любовь – это только самоотдача...

А дальше идут разрозненные сцены из жизни героев. Вся эта небольшая поэма состоит из разрозненных сцен из «Манон Леско», вернее, из ассоциаций, воспоминаний, связанных с разными частями этого произведения, – которые перемежаются удивительными откровениями, проникновениями в сущность самой жизни. 

И вот – опять небольшой фрагмент сюжета, и опять-таки после него наступает прозрение относительно всей сущности бытия. Удивительно!

 

Жизнь во тьме. 

Только сполохи ада 

В пляске факелов, 

В треске свечей над игорным столом. 

А душа, словно бабочка, рада – 

Наплясаться в ночи вкруг огня, 

Надышаться дурманного чада – 

И навеки во мрак. 

И не надо ей лучшей награды. 

 

Тут надо вдуматься. Во-первых, «жизнь во тьме» – это уже о многом говорит. Вся земная жизнь – это «жизнь во тьме». Кому повезет хотя бы искорку увидеть, а тем более – путеводящий луч?.. А так, вообще, люди живут в духовном мраке. Какие у нас есть библейские ассоциации по поводу «жизни во тьме»? Почему «тьма»? Во-первых, человек ничего не видит: «Ходят, как слепые, ощупывая стены» (Ис. 59, 10). «Стена»: духовный мир закрыт от нас, мы – как слепые котята. И кроме того, «жизнь во тьме» – это жизнь в ненависти: «Кто ненавидит брата своего, пребывает во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему очи» (1 Иоан. 2, 11).

Люди полны ненависти, зависти, соперничества, конкурентной борьбы и так далее. Ненависть ослепляет: «жизнь во тьме...»  «Только сполохи ада в пляске факелов…»  Какой-то свет как будто даже есть, какое-то веселье, кураж; но это – «сполохи ада», а не чистый свет. Это еще хуже, чем тьма: это вспыхивают злые эгоистические «сполохи ада в пляске факелов». Целые толпы идут, зажегши факелы в непроглядной ночи, «в треске свечей над игорным столом».  И сразу мы переносимся в ту часть романа «Манон Леско», где изображены азартные игры, шулеры, их обманы. Кто-то кончает с собой, проигравшись до последнего гроша: карточные игры доводят до суицида… Поэтому – «сполохи ада».  

Но интересно, что человеческая душа не противится всему тому, не старается выйти из этого круга индийской «сансары», повторения одних и тех же событий, всё новых рождений и смертей, – нет, душа рада этому, она счастлива пребывать в состоянии греха и смерти:

 

 А душа, словно бабочка, рада...  

 

Душа – «бабочка»: этот образ свойствен многим культурам, разных времён. Душа – «бабочка» или «птичка»: так её мыслит или представляет себе, вероятно, наше подсознание…

  

А душа, словно бабочка, рада – 

Наплясаться в ночи вкруг огня, 

Надышаться дурманного чада – 

И навеки во мрак. 

И не надо ей лучшей награды. 

 

Большая загадка… Почему подавляющее большинство людей, или почти все (каков процент других?..) – рады вот этой жизни, не протестуют, но стараются вписаться в неё? Много ли мятежников против такой системы бытия? Посмотришь – их почти нет. И даже различные философии, религиозные системы и прочие «учения человеческие» – в конце концов в это вписываются и соглашаются. Вот ведь как: «И не надо ей лучшей награды…» Это – о душе!  

И вдруг – внезапное нарушение всего этого земного, затянувшего, «закапканившего» нас строя бытия, нарушение со стороны двух душ, – казалось бы, самых обыденных, или даже «расположенных» ниже обыденности; потому что Манон Леско сама, уж простите, такая, что «негде ставить печать», да и кавалер такой же… И вот вдруг эти две души обнаруживают в себе необыкновенную тягу ввысь – удивительно!  Читаем дальше:

  

Только, силы небесные, 

Что же такое творится! 

Кавалер, 

Этот карточный шулер, 

Бездельник и мот, 

Без оглядки на каторгу 

Вслед за беспутной девицей 

Через весь океан 

На разбитой галере плывет. 

 

Вот почему-то наш автор решает начать с этого эпизода. Вначале он только упоминает, что некий кавалер влюбился в беспутную девицу, – и вдруг тот уже совершает какой-то подвиг во имя её!.. Ведь мы прославляем кого? Жен декабристов, которые за своими мужьями поехали на каторгу, хотя прекрасно могли бы остаться в Петербурге, где жили бы чуть ли не при дворе, нашли бы себе других поклонников или просто забылись бы в светской суете… А они что сделали? Они совершили самопожертвование. Ради кого? Ради навсегда осужденных своих мужей. А здесь то же самое делает некий кавалер безо всякого принуждения, без каких бы то ни было внешних причин… У него нет никакой идеологии, которая бы его обязывала так поступить. Но чем он движим? Пока что безотчетной, может быть, страстью; может быть, даже уже любовью. Между любовью и страстью – «дистанция огромного размера». Страсть – это сиюминутная вспышка эгоистического желания, а любовь – это очень высокое состояние... Всё-таки, конечно, страсть была вначале. Но страсть кавалер мог удовлетворить, оставаясь на месте, – с кем-то другим, не надо было ради этого плыть за океан! Для этого уже, конечно, необходима любовь – внезапно вспыхнувшая, объявшая его душу и неподвластная земному, превышающая его. Об этом говорится!  Интересно, что он «на разбитой галере плывет». Галера, как и любое судно или корабль, – всегда метафора жизни, или души. Душа его разбита! Он потерпел уже не раз в своей жизни «кораблекрушение», и вот он плывет теперь, собрав все свои силы и направляя их к новой цели. Тут каждое слово, каждая деталь – говорящие. 

И дальше следует вопрос, давайте прочитаем его:

 

Да откуда взялась в тебе сила такая? 

(Но ведь черным по белому, 

Это ж не зренья обман!) 

Кавалер де Грие! 

Ты у нас не герой, не святой, 

Не Катрин Трубецкая! 

Каково ж тебе плыть 

Через весь океан! 

 

В самом размере стиха чувствуется простор, длинные строки как бы дают развернуться и мысли, и чувству. Повествовательный стиль, неспешное изложение... «Откуда взялась в тебе сила такая?» – а действительно, ведь «ты у нас не герой, не святой…» Про героев – всё ясно, и про Катрин Трубецкую – ясно: она последовала за мужем-декабристом в страшную ссылку… А наш кавалер – он-то кто? Почему в нём вдруг явилась такая необыкновенная сила? И сила чего? Любви!

  

И, выходит, нисколько не нужен 

Ему этот Париж, 

Мельтешащий Содом. 

Он совсем как тот парень, 

Что ради жемчужины 

Продал тачку, участок и дом. 

 

Значит, Париж ему «выходит, нисколько не нужен»! Но он же весь вот – в этом Париже, в его суетной и отчасти преступной жизни, в жизни парижских низов, карточных шулеров, воров. Он даже с того уровня, на котором находился перед этим, – он же хотел получить духовное звание! – опустился очень низко – и всё это ради Манон!  И кавалер де Грие вполне свыкся с этой обстановкой. И весь он, все его мысли, чувства, желания, – они там, где-то совсем внизу, «в парижских трущобах». Но, выходит, Париж «нисколько не нужен…» – в человеке таится нечто гораздо более высокое чем «Париж, мельтешащий Содом»! В общем-то, верно: большой европейский город – это Содом, город полного эгоизма, абсолютного замыкания каждого в своих нуждах и желаниях.

И дальше – конечно, нарочито сатирически – пересказывается притча Евангелия. Слово «парень» снижает, стиль притчи: ведь в ней описан купец, который охотился за драгоценными жемчужинами. А тут – «парень»! «Как тот парень, что ради жемчужины продал тачку, участок и дом»: в притче сказано, что он продал все, что имел. Ну, а с точки зрения простого человека, – что он мог иметь? Сначала тачку он продаёт, потом некое владеньице – «участок», и наконец, дом. Здесь все приспособлено к восприятию самых простых, «низовых» слушателей. «Совсем как тот парень» – полагаю, очень удачное выражение. «Тачка» – в современном жаргоне это «машина». Но это для современных людей, в те времена не было машин. Так что не берусь судить о действительном значении этого слова здесь. В те времена была реальная тачка, на которой камни возили. «Тачка, участок и дом». Здесь нужно было именно так сказать – исходя из уровня главных героев.  

Ну, допустим, проявился высокий полёт души, зажглась высокая любовь. Но, казалось бы, она должна была и направиться к более возвышенному объекту, к более высокой человеческой душе – допустим, к какой-то более достойной, благородной даме. Но ведь не к такой вот девице, как Манон! И поэтому задаётся вопрос:

  

Но при чем же здесь девка бесстыжая – 

Только знает глазами моргать! – 

Та жемчужина – истина высшая, 

Для нее-то живем мы, 

Только ею и дышим, 

Жаль, что нечего нам продавать! 

 

«Нечего нам продавать…» Оказывается, мы живем и дышим ради той драгоценной «жемчужины – истины высшей»! Но «мы» – это уже не кавалер и не Манон; здесь «мы» – автор и люди, понимающие его, стремящиеся к духовному! И «при чём же здесь девка бесстыжая»? А оказывается, согласно всему дальнейшему повествованию, что высочайший взлет к истине может начаться с любви, которая другого человека принимает, независимо от уровня его. Тут великая тайна! Та самая капля, проступающая сквозь лепесток розы, о которой сказано в начале поэмы, – в ней и живёт уже эта тайна. Тайна связи душ, взаимно тянущихся друг к другу, из которых вторая только позже осознаёт свою любовь. Кавалер-то – он сразу целиком предан, он верен, он не предает; а Манон очень долго не понимает саму себя, очень долго не принимает своих чувств и остаётся всё такой же, как бы пресмыкается, бултыхается на низшей шкале сознания и бытия. И вдруг – с этой нижней ступени – она тоже взлетает, любовью де Грие как бы поднятая, подхваченная ввысь, возвышенная. Это весьма удивительно…

   

Но при чем же здесь девка бесстыжая – 

Только знает глазами моргать! – 

Та жемчужина – истина высшая, 

Для нее-то живем мы, 

Только ею и дышим, 

Жаль, что нечего нам продавать! 

 

Её, эту жемчужину-истину, не купишь, даже если продашь и тачку, и дом… Мне кажется, как раз здесь главный узел – не сюжетный, но смысловой узел поэмы. Какое отношение имеет любовь какой-то бесстыжей девки, находящейся в самом низу не только духовной, но даже и социальной лестницы, – к высшему полёту, к экстазу, к возвышению души? Оказывается, – имеет… И в этом весь смысл. Кажется, патриарх Сергий сказал, что «не может никто пасть так низко, чтобы не мог он дотянуться до неба…» 

Теперь повествование внезапно переходит к собственным воспоминаниям автора, к жизни его знакомых, окружающих. И тут чередование тем – очень странное. Вообще говоря, в этой поэме соединяются несопрягаемые вещи. Какое отношение к сюжету имеют жизнь автора, его друзей – всего того поколения советской послевоенной эпохи? Однако же переход осуществляется очень свободно и в то же время весьма логично:

 

У живущих по высшим законам 

Очень часто с финансами туго – 

Мы не делим харчи с Вавилоном, 

Мы взаимно презрели друг друга. 

 

О ком идет речь? О «живущих по высшим законам», то есть об искателях Истины. Но разве же Манон Леско и кавалер к таковым относятся? Разве они жили «по высшим законам?» Да ничего более противоположного нельзя найти! Их образ жизни, а следовательно, и мышление – кардинально противоположны каким бы то ни было духовным исканиям. Но вот ведь «у живущих по высшим законам очень часто с финансами туго» – и вдруг там такая параллель: у них ведь «туго» было с финансами… Значит, сама судьба, сама жизнь их как бы «выталкивала наверх» из этой бездны. Но оказывается, что «проблемы с финансами» – это завязка самого романа «Манон Леско», вернее, одна из завязок: герои его здесь искали заработок, там искали, не могли найти, опускались все ниже, вплоть до самопродажи и всего такого…  И оказывается, что когда «туго с финансами» – это может вести к возвышению души! Один древний суфийский мастер говорил так: «чем богаче человек – тем более его засасывает бездна, потому что тяжело золото – тянет ко дну. Чем меньше его, тем скорее вытолкнет к небесам!»

Далее по тексту тоже фигурирует местоимение «мы» – оно встречалось неоднократно уже ранее, например, при беседе о «жемчужине»:

     

Для нее-то живем мы, 

Только ею и дышим, 

Жаль, что нечего нам продавать! 

 

Автор здесь не отходит от себя самого, от своей жизни и не пускается в философские отвлеченные рассуждения, а себя как бы вписывает в сюжет поэмы: 

  

Мы не делим харчи с Вавилоном, 

Мы взаимно презрели друг друга. 

 

И хотя довольно саркастически это сказано, но совершенно верно! «Вавилон» – наш мир, падший мир, который, согласно Апокалипсису Иоанна, поит всех из «золотой чаши». «Вавилонская блудница» поит, народ пьет вино и безумствует; «мерзостью» своей она опаивает всех, опьяняет, отводит от Бога. А что такое «делить харчи с Вавилоном»? Видимо, как раз пить из её чаши золотой и безумствовать. «Мы взаимно презрели друг друга» – это о ком? О тех кругах советской интеллигенции, которые были отринуты государством, жили очень бедно, скудно, но не продавали душу, не шли на сговор с властью. «Мы не делим харчи с Вавилоном» – то есть, нам не дают ни кусочка, нас не кормят из кормушки, из которой прикармливают прочих.   

Переход неожиданный! Такое шествие по эпохам, именам, идеям – характерно для нашей небольшой поэмы. Например, вдруг упоминается философ Бёме:

 

Был сапожником некогда Бёме, 

Жизнь он прожил сравнительно мирно. 

Но в двадцатом столетье-дурдоме 

Всё схватили гигантские фирмы. 

И в тисках обувной индустрии 

Вольным пташкам приходится круто. 

 

Как мы жили в советской России, 

Сторожа академинституты! 

 

Бёме – это великий немецкий мистик, которому открывались тайны высших миров. Он действительно был сапожником – как Спиноза, скажем, был ювелиром. А душа его воспаряла в высшие сферы!.. Он был таким мистиком-каббалистом, который проникал в тайны мироздания, – самостоятельно, почти ничего, кроме Библии и, может, ещё одной-двух книг, не читая. Душа его была очень «проникновенной», проникающей в высокие тайны. Почему же он упоминается здесь, и почему тема обуви, «обувной индустрии», а также танца – проходит сквозь всю эту строфу? Давайте подумаем об этом. 

«Был сапожником некогда Бёме…» Это был век, когда, может быть, впервые со времен католической инквизиции, – не преследовали таких мыслителей-одиночек, находивших свою дорогу в Богопознании. «Был сапожником некогда Бёме, жизнь он прожил сравнительно мирно…» – его никто «не тягал» в какой-нибудь трибунал, преследовавший инакомыслящих. «Но в двадцатом столетье-дурдоме (столетье уподоблено «дурдому»!) всё схватили гигантские фирмы». Тут параллель: как тогда правила католическая церковь или монархи, так теперь всем заправляет – кто? Миллиардеры, монополии, гигантские фирмы. То есть, если бы Бёме выступил «в двадцатом столетии», – то ему бы плохо пришлось, его бы еще как «прижали...»

И далее – вывод:

 

И в тисках обувной индустрии

вольным пташкам приходится круто.

 «Обувная индустрия» – почему такой образ? И почему «сапожник»?  Бёме был самостоятельным сапожником, и никто ему не мешал. Теперь же царит «обувная индустрия», то есть, все должны носить модные, «извне навязанные», всем «прописанные» ботинки: что это значит? Ноги скованы! Что такое «ноги»? Ты должен не только носить определенную обувь, но и идти определенным путем. А «вольным пташкам приходится круто» – тем, кто не вписывается в социальные условия. Этот поэтический образ, соединяющий «через обувь» средневекового мыслителя Бёме с современным миром, очень интересен! Сказанное выше рифмуется с последним двустишием:

 

И в тисках обувной индустрии 

Вольным пташкам приходится круто. 

Как мы жили в советской России, 

Сторожа академинституты! 

 

Сразу опять про «нас», опять «мы», своего рода мыслители, подобные Бёме, самостоятельно ищущие Истину «вольные пташки». И единственное место, которое уделялось этим «вольным пташкам» в советской России, – это место… сто́рожа! Не зря упомянуты «академинституты», и далее автор по этим самым академикам прохаживается, не понаслышке зная, «как мы жили… сторожа академинституты»!

Дальше образ этой жизни рисуется детальнее:

 

Трое суток, как ветер, кружиться, 

Разглагольствовать о нирване. 

На четвертые – развалиться 

В проходной на протертом диване 

 

(Съездив к ангелам в гости без визы, 

Дабы скрасить свой скромный досуг) 

И с блаженной улыбкою, снизу, 

Созерцать докторов лженаук. 

 

То есть, перебиваясь ремеслом сторожа, человек на самом деле «кружился» – общался со сверстниками, единомышленниками. К сторожам приходили друзья, с ними «пировали», рассуждали на разные интересные темы. «Трое суток, как ветер, кружиться, разглагольствовать о нирване» – кажется, лучшего эквивалента всех этих разглагольствований не найти! О чем? «О нирване». Экзотично, духовно… И лишь «на четвертые [сутки] развалиться в проходной на протертом диване».

Каких же «лженаук» доктора здесь подразумеваются? Науки-то были марксистские, которые историю партии описывали, а не физику с химией...

Рассказ продолжается:

 

Крепкий чай из стаканов граненых, 

Черный хлеб, увлажненный горчицей, – 

Это трапеза посвященных, 

И не каждый ее причастится. 

 

Заметьте, понятие «трапезы» у нас уже было – в строке: «Мы не делим харчи с Вавилоном». Вместо этих «харчей Вавилонских», полагающихся за продажу души, предоставляется описанная выше «трапеза». Кстати, то, что здесь упомянуто, в те времена нередко выдавалось бесплатно. Например, в институтах, университетах, в студенческих столовых можно было бесплатно хлеб брать, дармовая горчица стояла, и можно было задарма наливать чай без сахара из большого бака. А в МГУ – ещё лучше: там стояла бочка с бесплатной квашеной капустой. Это вполне доступно для всякого было: «это трапеза посвященных, и не каждый ее причастится...»    

Теперь еще одна строфа, очень важная:

 

Вот заветнейший миг наступает – 

Как морозная ночь хороша! – 

Други-ангелы снег отряхают, 

И горит, не сгорая, душа! 

 

Прекрасно сказано! «Заветнейший миг» – это приходят те самые друзья, общаясь с которыми человек находит утешение, наслаждение. Морозная ночь, на дежурство приходят к сторожу. «други-ангелы» – те, которых он прежде посещал:

 

(Съездив к ангелам в гости без визы, 

Дабы скрасить свой скромный досуг). 

Кто же эти «ангелы»? Вы думаете – небесные существа?  Нет, просто чистые души, такие же студенты, не совсем бесприютные, но – «малоприютные». И уж точно – несистемные. Они «ангелы» по своей искренности, по чистоте, по всей жизни своей. «Други-ангелы снег отряхают», – так ведь не скажешь о небесных существах, – «И горит, не сгорая, душа!»

А кстати, «сторож» – что же он охраняет? Культуру, духовность, тщательно теснимую, а то и «забываемую-забиваемую» властями?!.  

И вдруг от этого описания советского быта автор опять возвращается к основному сюжету. Совершается новый перелёт через времена и пространства – опять к кавалеру и его к этому моменту покинувшей наш мир возлюбленной:

 

В небе яблонькой райской заря расцветает… 

Ну а где-то, 

В глуши непроглядных времен, 

Кавалер де Грие 

Безутешно рыдает 

Над своей дорогою Манон. 

 

И холодное тело хранит очертанья 

Той души, напоенной огнем, 

Чья цена равнозначна цене мирозданья, 

И которой,  

Как нас уверяют преданья, 

Обладать можно только вдвоем. 

 

Здесь мы уже переходим к каким-то необыкновенным, высшим темам, которые не исчерпываются словом и на которые может быть дан только намек.

И какой переход от темы к теме! «И горит, не сгорая, душа!» Вот, проснулся утром сторож-студент в своём институте, в котельной: «В небе яблонькой райской заря расцветает…» Времена советские, ещё есть какие-то гонения, ограничения – разумеется, уже не сталинские репрессии, а брежневская такая сдержанность по отношению к диссидентам. «В небе яблонькой райской заря расцветает…»какое счастье! Нет ни рабства, ни инквизиции, ни особых гонений за веру, мнение или слово… Прекрасно! Кусок хлеба с горчицей и чай – всегда есть…

Но внезапно мы вновь оказываемся там – во временах де-Грие и Манон. И прикасаемся к глубочайшим, жутким тайнам мироздания – к прохождению через смерть, к уходу из этой жизни. Наконец-то кавалер понимает, что? он утратил, кого он утратил. А что – как вы думаете – он потерял? – Часть своей души! Тут приходит к нему высокое прозрение: что он переживал не какую-то страсть, не какую-то «мирскую» любовь, но – истинное, величайшее единение душ!.. «В небе яблонькой райской заря расцветает…»  А вслед – чтобы оттенить это счастье студенческой советской жизни, чтобы противопоставить ей страшную истину бытия:

 

Ну а где-то,

В глуши непроглядных времен,

Кавалер де Грие безутешно рыдает

Над своей дорогою Манон. 

 

Если бы мы до этого не поговорили о сюжете в целом, то и не поняли бы, о чём речь. В поэме выхватываются какие-то фрагменты сюжета, которые и сопоставляются чисто ассоциативно…  Далее следуют пронзительные строки:

 

И холодное тело хранит очертанья 

Той души, напоенной огнем, 

Чья цена равноценна цене мирозданья… 

 

Сколь великие слова! Оказывается, человеческая душа – вне зависимости от того, какую ведет жизнь на Земле, пусть даже на самых низких волнах и уровнях, – любая душа «равноценна цене мирозданья»! В одном иудейском древнем источнике сказано: «Кто спасает одну душу, тот спас как бы весь мир, и кто губит одну душу, то как бы губит весь мир». Итак, душа – равноценна вселенной! А остальное: ее время жизни, возраст, пол, занятия и то, чего она достигла в этой жизни, – всё это второстепенно в сравнении с главным фактом: её абсолютной бесценностью! Суфии говорят, что если драгоценный камень упадёт в грязь, то он не потеряет своей ценности. Стоит его поднять, помыть – и он засверкает. А булыжник, даже если положить его на царский престол, – всё равно ничего стоить не будет. Душа – и есть тот самый драгоценный камень!..  

…В конце строфы содержатся откровения еще более высокого порядка. О душе далее говорится:

 

…И которой, как нас уверяют преданья,
Обладать можно только вдвоем. 

 

Сказанное восходит к очень глубоким и древнейшим представлениям человечества, к основным мифологемам нашего над-сознания! Уже в Древнем Египте почиталось божество по имени Хнум, с бараньими рогами, которое вылепило человека на гончарном колесе-круге. Вылепило оно двух первых людей. Поэтому у каждого человека есть «двойник». Человек не одинок, он обладает «двойником». То же представление у Платона дано в виде мифа, изложенного в его «Пире». Согласно ему, первые люди были двуедиными. Существовало три вида таких существ: в одном были соединены мужчина и женщина, во втором двое мужчин, в третьем – две женщины. Потом люди согрешили перед богами, то есть разрубили каждую пару надвое. И вот с тех пор разделённые части друг друга ищут по всему свету. В древнем Египте, откуда, наверно, это предание пришло (а может, из Индии или из Междуречья, Атлантиды и т. п.), – уже там и тогда оно пребывало в глубине не только мифологии, но и сознания человека. И в нашей поэме этот мир воскресает. Конечно, и здесь речь идёт не о двуедином теле. На самом деле тут представлено глубоко эзотерическое предание о единстве душ-«двойников». Особенно эта тема «двойников» развита в древнеегипетской литературе. Из неё становится яснее и библейское описание того, как фараон передал Иосифу свой перстень, назначив его «вторым после себя»: фараон узнал в нём своего «двойника»! 

Но в нашей поэме изложен тот вариант мифологемы, по которому единой душой могут обладать мужчина и женщина: Манон Леско и её кавалер. И вот к этому пониманию кавалер пришёл, восходя от самых низших ступеней – до самых вершин познания. Хотя ни о каких умственных движениях, ни о каких философских откровениях здесь речь не идет. Де Грие не обладал ни в какой мере интеллектуальным потенциалом. А вот любовь вознесла его эту высоту! А она, сама Манон, поняла ли что-либо? Получается – да! Ведь душа знает гораздо больше, чем ум.  «Обладать можно только вдвоём»…  Значит, утратив эту единую душу, де Грие лишился части самого себя!..  

Как известно, Бог сотворил человека по образу и подобию Своему, и об этом сказано: «Мужчиной и женщиной сотворил их». Тут как бы тоже содержится учение об андрогине. В Талмуде говорится: потом был рассечен человек. То, что описано, как извлечение Евы из ребра Адама, – это рассечение первозданного человека.  

Итак, двое вместе обладают этой высшей душой. Она в них, а когда кавалер лишается Манон, общая благодать уже не сходит на него. Прежнего уже нет.

Об этом здесь сказано кратко, очень впечатляюще и однозначно:

 

И холодное тело хранит очертанья 

Той души, напоенной огнем, 

Чья цена равнозначна цене мирозданья, 

И которой,  

Как нас уверяют преданья, 

Обладать можно только вдвоем. 

 

И далее – итог: ведь, в общем-то, мы в поэме как бы прошлись по сюжету вкратце и теперь готовы к выводам.

 Итак, двое обладают единой высшей душой. Она в них, и когда лишается кавалер своей Манон, благодать удаляется – уходит то, чем «обладать можно только вдвоем». 

Теперь задает автор вопрос – вполне логичный:

 

Но когда же такое случалось, 

Где отыщешь, в анналах каких, 

Чтоб позорная жизнь увенчалась 

Смертью чистой, как ризы святых? 

 

Когда же такое случалось? Обычно «чистая смерть», иногда мученическая, иногда, как говорят мудрецы, «смерть от божественного поцелуя», – это удел или награда праведников. Бог берет душу «через поцелуй». Но чтобы «позорная жизнь увенчалась смертью чистой, как ризы святых», – такого не бывает, ни в каких анналах такого не найдёшь. Смерть – это итог и результат жизни, и в чём-то она отражает прожитую жизнь. О чьей же смерти говорится здесь? О смерти Манон. Кавалер де Грие еще жив. Но он как бы вместе с нею умирает, его душа уходит вместе с любимой. Они единую смерть переживают – разлуку, это «смерть чистая, как ризы святых».

Как это объяснить? Что такого с ними произошло? Прямого ответа нет в нашей небольшой поэме. Какое же восхождение они совершили и что такое познали? Что душа «равноценна цене мирозданья» и «только вдвоём» можно обладать этой душой? Как они дошли до такого уровня познания и существования? А ведь жизнь их была «позорной» почти до последнего момента – когда, кажется, она немножко «улучшилась», слегка «очистилась»; но сказать, чтобы она преобразилась, – нельзя. Все выходят замуж, женятся.  Ничего особо возвышенного в этом нет. А тут вдруг – взлёт совершенно небывалый, необыкновенный! Кавалер последовал за Манон, это достойный поступок. Она откликнулась на его чувство, решила стать его супругой. Но во всём этом нет особого взлёта; это, в лучшем случае, восхождение с низшего – на средний уровень. А здесь говорится о великом полёте душ, о восприятии высшей истины! Как же они достигли такого? 

Давайте прочитаем вопрос, направленный автором к своим героям:

 

Де Грие и Манон! 

Вы должны нам ответить. 

Разрешите сомненья, что мучают нас: 

Неужели возможен 

Между жизнью и смертью 

Вопиющий такой диссонанс? 

 

Неужели возможно, чтобы «жизнь позорная» (автор говорит с точки зрения духовного человека) – и вдруг, вслед за ней, – «смерть чистая, как ризы святых»?

Есть ли в нашей поэме ответ? Иначе говоря, можно ли «из грязи» подняться «в князи», притом мгновенно так вознестись?  Но вспомним библейское: «Из праха возвышает Он нищего, из брения поднимает убогого, чтобы посадить с вельможами земли, и Престол славы уделяет ему…» (I Цар. 2, 8)!  До престола Божьей славы человек поднимается «из брения» (грязи)! Как же это может быть? И благодаря чему происходит?

И далее всё же даётся ответ на вопрос о «вопиющем диссонансе» между позорно прожитой жизнью – и «смертью святых». Иначе говоря – о возвышении до высших миров, до постижения Божественной тайны, – возвышении буквально с нуля, с самого низшего уровня. Ответ даётся очень непростой. Давайте его поищем в заключительных строфах:

 

– Между ними такое бывает, 

Что смутится рассудок иной: 

Леденцовой сосулькою тает, 

Восковою свечой оплывает 

И единственной жизнью себя почитает 

Смертный сон в колыбели земной. 

 

Тут даётся ответ – казалось бы, нелогичный, совсем неожиданный, стоящий словно бы поперёк всего, что люди обычно принимают и обсуждают, поперёк всего даже вышеизложенного.  

«Между ними» – это между жизнью и смертью, упомянутыми выше. «Такое бывает, что смутится рассудок иной»; мне кажется, что не «иной», а любой рассудок смутится от следующих слов и образов: «Леденцовой сосулькою тает, восковою свечой оплывает» – о чём это? «Сосулька», «восковая свеча» – тают и исчезают. Это – образы жизни человеческой. Душа горит, даёт огонь, и чем сильнее она горит, тем быстрее тратится, исчезает воск – «тает» земное наше естество:

 

Леденцовой сосулькою тает, 

Восковою свечой оплывает 

И единственной жизнью себя почитает 

Смертный сон в колыбели земной. 

 

Вот здесь некий ответ уже дан – не явно, но метафорически. Что здесь сказано? Что мы, живя здесь на Земле, на самом деле спим «смертным сном в земной колыбели». Почему ребёнок спит в колыбели? Что потом с ним будет? Он вырастет, будет ходить. Что же с нашей душой потом произойдёт – с той, которая ныне спит «смертным сном»? Где предназначено «ходить» – обитать нам, когда пробудимся? В высших мирах! По сравнению с их интенсивностью, с их духовностью – наша земная жизнь и есть «смертный сон в колыбели земной». И притом ещё этот самый сон почитает себя единственной жизнью. Большинство людей думает, что никакого иного существования нет и быть не может…

Читаем далее:

 

Прожигатели жизни про это 

Догадались при самом рожденье 

И не станут свои же мученья 

Продлевать хитроумной диетой. 

 

Переход здесь – снова сатирический. Кто такие «прожигатели жизни»? Ведь это – герои поэмы, кавалер де Грие и Манон! Прежде они и не поднималась с этого уровня. О чём же они «догадались»? О том, что земная жизнь – нечто призрачное, преходящее, и потому не стоит больших усилий... «И не станут свои же мученья…» – какие мученья? – В конечном итоге, почти все жизненные переживания. – «…Продлевать хитроумной диетой». Поэтому они плюют на себя, пьют, едят, наркотики принимают... Иначе говоря – они чувствуют эфемерность этой земной жизни и несерьёзно, наплевательски к ней относятся, получается так.

Но неужто в этих словах дан ответ на вопрос: почему между жизнью и смертью «вопиющий такой диссонанс»? Неужели возможно прожить позорную жизнь, а потом – «взлететь»? И осознать, что душа равна по цене Вселенной и этой душой можно «обладать можно только вдвоём»?

Но смотрим далее:

 

Наши радости – с привкусом яда, 

В нашей дерзости – горечь бессилья. 

За собою не помним вины, 

И не надо 

Ждать, чтоб мы у кого-то 

Снисхожденья просили. 

 

Говорит ли это автор от себя или же – от имени своих героев? «Наши радости – с привкусом яда, в нашей дерзости – горечь бессилья...» А отчего люди дерзят и преступают все границы? Разве не от бессилия? «За собою не помним вины...» Конечно, учение церковное, библейское нам о «вине» – первородном грехе – напоминает; сами-то мы этой вины за собою не помним… Поэтому – и не надо ждать, чтоб мы у кого-то «снисхожденья просили».   

Кстати, в самом романе «Манон Леско» тема веры – если и есть, то подана лишь прикосновенно, маргинально. Да, де Грие хотел сделать духовную карьеру; однако как только он встретил Манон – сразу на всё остальное наплевал. Надо сказать – это чисто суфийский мотив. Суфийский мастер учил своих последователей благонравию. Но едва он влюбился, – мигом скинул с себя ветошь и отправился в христианскую страну, из которой происходила его возлюбленная. Там он принял христианство, чтобы быть с объектом своей любви. И нисколько не держался даже за внешне-обрядовый ислам. А у Хафиза есть такие строки (перевод Д. Щедровицкого):

 

Наставник наш вчера в таверну переселился из мечети.

Ну как же нам, друзья по вере, теперь и жить на белом свете?

 

Куда направить наши лица, какой святыне поклониться?

Коль сам отец ушёл в таверну, то где ж молиться будут дети?

 

Шейха суфийского все стыдили, позорили: как он мог оставить свою общину учеников и предаться любви и винопитию?!.. Вопрос задается такой: если учитель перешёл в кабак из мечети, – то что же станут делать ученики?.. И ответ: отбросить всё внешнее – и предаться истинной любви! Ведь вино – символ любовного экстаза, направленного к Богу.

И здесь, в нашей поэме – нечто подобное. Да, кавалер хотел стать богословом, учёным. Но как только он почувствовал любовь, он отбросил свои планы и предпочёл будущей славе – позор. К богословию любви он не испытывал, были там серьёзные рациональные рассуждения… «И не надо ждать, чтоб мы у кого-то снисхожденья просили…» – это очень интересный подход!

А далее в поэме следует вывод опять ошеломляющий:

 

 

 

Так созвездья за нас рассудили, 

Под которыми мы рождены, 

И скопление звёздной пыли 

Излучает чадящие сны. 

 

И вот тут мы находим как бы уже полное разоблачение земной жизни. «Так созвездья за нас рассудили, под которыми мы рождены» – это уже астрология. – «И скопление звёздной пыли излучает чадящие сны». Кстати, здесь наблюдается интересная звукопись, основанная на гласных: «излучает», «чадящие…» Но что же такое наша жизнь – с точки зрения того, что здесь написано? – «Чадящие сны», которые излучаются высшими силами – «созвездиями». Во сне мы видим всё то, что происходит в земном бытии. Мы находимся под властью «созвездий», которые «за нас рассудили». «Чадящие сны» – что это? Вот ведь выше сказано, что мы созерцаем «смертный сон в колыбели земной». И вот мы в этом «сне смертном» видим «чадящие сны» и почитаем это единственной жизнью. Взгляд автора – сосредоточенный, пристальный, не особенно радостный. Разоблачение, но не нас – разоблачение самого процесса жизни! Не мы виноваты, и не надо, чтобы мы у кого-то «снисхождения просили». Такой гностический взгляд. Это определённый угол зрения, который предлагает автор и с которого предлагает нам взглянуть.     

Далее говорится уже о том, кто «проснётся» в своей земной колыбели. Это слегка напоминает происходящее в известном фильме «Матрица», хотя поэма написана задолго до появления фильма. Люди ходят, разговаривают, вступают в брак; а на самом деле они где находятся? А потом одному человеку, которого избирают, чтобы просветить, – показывают, что происходит на самом деле. На Земле была катастрофа и только часть человечества осталась. И какие-то силы людей посадили в котлы, отключили их сознание, навевая сны. Им кажется, что они ходят, действуют и так далее, – на самом деле ими управляют машины, демоны… 

 А если кто проснется? Давайте прочитаем:

 

Если кто ненароком проснется, 

Все равно соскользает на заданный путь. 

И единственный шанс остается – 

Выше этих созвездий рвануть! 

 

Ничего себе! «Если кто ненароком проснётся…» Существует духовное пробуждение, философское познание – «Всё равно соскользает на заданный путь». В этой звукописи («за-за»: «соскользает» – «заданный») словно бы заложено какое-то падение: «пробуждение» наше не настоящее, кажущееся, гностическое озарение, божественный экстаз… Но любое из этих состояний – временное. Человек воспламеняется от поэзии, от музыки: вдруг душа взлетит – какие стихи, какая музыка! А потом снова засасывает быт, приевшиеся мысли, опасения: «всё равно соскользает на заданный путь...» Книга Экклезиаста вопрошает: каков же шанс у человека, что же ему остаётся, есть ли хоть какая-то надежда, если всё ходит по кругу?..

 

И единственный шанс остается – 

Выше этих созвездий рвануть! 

 

Чтобы в нас не успели вцепиться 

Разъярённые Гончие Псы….

Значит, вся земная юдоль длится под властью и волшебным воздействием вот этих колдующих созвездий! Здесь – чисто гностический взгляд. Единственное, чем можно спастись, – это «рвануть» выше этих созвездий. И опять просторечие: «рвануть…» «Давайте-ка рванем куда-нибудь...» Просторечная лексика используется здесь наряду с весьма возвышенной: это очень удачный приём, позволяющий по-особому соотнести земное с небесным...   

Гончие Псы – это созвездие. Поэма содержит гностическую мысль о том, что есть силы, возвращающие человека силком в наш мир, «спускающие» его обратно на Землю, «ловящие» душу. Правят всем звезды, которые хотят нас схватить и сбросить вниз, чтобы мы вновь здесь оказались и родились в телах. «Чтобы в нас не успели вцепиться разъяренные Гончие Псы!»  В тех гностических Евангелиях, которые найдены в Наг-Хаммади в Египте (некоторые из них, однако, были известны со средневековых времён), говорится так: душа поднимется после оставления тела в небеса. Но между Божественным, высшим миром и Землёй – находятся Архонты: это стражи, начальники звёздных систем. И они задают провокационный вопрос: «Ты кто»? И что нужно ответить? – «А я Иван Иванович, слесарь второго разряда из города Николаева». – «Ну, в таком случае возвращайся, рождайся заново – и стремись получить следующий разряд. Вниз!..»

«Чтобы в нас не успели вцепиться разъяренные Гончие Псы!»  Ты вышел из тела – неужели ты и теперь не понял, что ты никакой не Иван Иванович, ни из какого ни города, никакой не слесарь!? Моя мама, блаженной памяти, когда мы с ней бывали на кладбище, смеялась, читая надписи. Там было написано: такой-то, академик сельскохозяйственной академии. И она говорила: «Какой же он академик, если он покойник?» Человек умер – и всё ещё остается в заблуждении, будто он академик… Человек, уходя из тела, оставляет вместе с телом свою профессию, имя, родословие, статус, адрес и так далее. Но всё равно не может осознать, что он – дух, временно обитавший в теле в определённом пространстве и времени…

А каков же правильный ответ? – «Выше этих созвездий рвануть»! Что же это такое? Мне кажется, тут разгадка всего: замысла и смысла нашей поэмы. Как сумели Манон и её кавалер «рвануть выше звёзд» с самой низшей ступени? Какова эта разгадка? Архонты вопрошают: «Ты кто?» – ответы варьируются. В одном гностическом тексте ответ звучит так: «я – это ты». И тогда душа получает силу, отождествившись с Архонтом, «пройти сквозь него» в горние высоты!  В другом тексте говорится так: «И вы тогда скажите, каждый из вас: “Я – сын Света, рожденный там, где Свет рождает самого себя!” То есть, я – дух, происходящий из высшего духовного мира, сын, частица того самого Света, который – надо всем!» И тогда Архонты не смогут вас удержать! 

Что же случилось с кавалером и Манон, как они с помощью любви, которая их вознесла ввысь, вдруг поняли высшую Истину и умерли смертью святых после позорной земной жизни? Поняли, что душа имеет цену всего мироздания, и что они только вдвоем, соединяясь в любви, обладают этой душой? И вот их пропустили в горние высоты!

И здесь повторение первых строк поэмы: 

 

Разве жажда моя утолится 

Этой малою каплей росы… 

 

С чего началось – тем и кончается. Разве весь этот мир – своей «малой каплей росы», слезинкой, жемчужинкой – может утолить жажду бессмертной нашей души? Разве можно здесь найти удовлетворение или успокоение? Поэтически всё это безупречно, прекрасно, звучит на грани экстаза!

  

И единственный шанс остается – 

Выше этих созвездий рвануть! 

Чтобы в нас не успели вцепиться 

Разъяренные Гончие Псы!  

 

Разве жажда моя утолится 

Этой малою каплей росы… 

 

И вот – заключительные две строфы:

 

Небо-небо! О как же ты страстно 

Любишь нас, 

Наши речки-пруды! 

Как твои отраженья прекрасны 

В зеркалах этой кроткой воды! 

 

А потом, с наступлением ночи, 

На тебя бы глядеть да глядеть, 

Целовать твои звездные очи 

И бессмертной надеждой владеть. 

 

Конечно, здесь в образе и под видом «неба» выступает вышний мир, по которому наша душа тоскует. «Небо-небо! О как же ты страстно любишь нас, наши речки-пруды!»  Тут Бог прямо не упоминается, Он назван описательно, как, впрочем, и положено в некоторых традициях, – «Небо».  В самом романе «Манон Леско» мало говорится о Боге. Ведь с внешней религией порывает сам герой – из любви к своей Манон: как мы помним, он бросает свою богословскую деятельность. Небо обладает не какой-то бесстрастной сущностью, оно любит, потому что это Бог. «О как же ты страстно любишь нас», – а значит, Ему хочется, чтобы мы хоть в чём-то уподобились героям поэмы, почувствовали любовь.

Но вот почему же «любишь нас, наши речки-пруды»? Мы сами являемся «чашами», «прудами», Бог в нас отражается, мы по образу Его созданы, поэтому Он нас так любит, созерцая Своё отражение в нас…

   

Небо-небо! О как же ты страстно 

Любишь нас, 

Наши речки-пруды! 

Как твои отраженья прекрасны 

В зеркалах этой кроткой воды! 

 

А почему «кроткой»? Когда на воде нет ряби, то отражения целостны, прекрасны; а когда волнение, то они дробятся, искажаются. И в нашей душе, когда мы кротки, предаёмся созерцанию, от злых страстей избавляемся, – в нас отражается Божий Лик. У Тютчева есть, такой образ: в конце времен «всё сущее опять покроют воды, и Божий лик изобразится в них». Бог, когда Дух Его парил над водами в начале бытия, – как бы отражался в этих водах...  

Так же Он – и в душе отражается. Итак, Небо любит нас, потому что оно отражается в нас...

И вот – ещё одна, последняя строфа:

 

А потом, с наступлением ночи, 

На тебя бы глядеть да глядеть, 

Целовать твои звездные очи 

И бессмертной надеждой владеть. 

 

Эти же звёзды, Архонты, когда глубока наша вера в Бога, становятся звёздными очами Неба. Когда ты полон веры, любви – тогда эти самые страшные стражи, которые «чадящие сны» на нас напускают, становятся для тебя «очами» Неба и теряют свои ужасающие свойства. «Целовать твои звёздные очи и бессмертной надеждой владеть». Удивительная звукопись с тремя «э» и повторяющимся слогом «де»!

В чём же «бессмертная надежда»? Манон умерла, кавалер горько рыдает… В чём же надежда после такой трагедии – вечной разлуки любящих? «И один только шанс остается – выше этих созвездий рвануть!» – вот в чём бессмертная надежда! Пока мы на низшем уровне, пока мы себя целиком отождествляем с телом и земной жизнью, – нет у нас никакой надежды… Но когда мы осознаем цену души и то, что человек может составлять со своим ближним таинственное единство в любви, – тогда бессмертная надежда сбывается!..

Наша поэма, по своей глубине и поэтичности, думаю, стоит целых томов философских рассуждений. Концепция истинной любви, преодолевающей грех и смерть, гениально выражена в этой поэме…

 
 

Главная страница  |  Новости  |  Гостевая книга  |  Приобретение книг  |  Справочная информация  |