Творчество Дмитрия Щедровицкого

Книги
 
Переводы на другие языки
Cтихи и поэмы
 
Публикации
Из поэтических тетрадей
Аудио и видео
Поэтические переводы
 
Публикации
Из поэзии
Востока и Запада
 
Библейская поэзия
Древняя
и средневековая иудейская поэзия
Арабская мистическая поэзия
Караимская литургическая поэзия
Английская поэзия
Немецкая поэзия
Литовская поэзия
Аудио и видео
Теология и религиоведение
 
Книги
Статьи, выступления, комментарии
Переводы
Аудио и видео
Культурология и литературоведение
 
Статьи, исследования, комментарии
Звукозаписи
Аудио и видео
 
Теология и религиоведение
Стихи и поэмы
Культурология и литературоведение
Встречи со слушателями
Интервью
Поэтические переводы
Тематический указатель
Вопросы автору
 
Ответы на вопросы,
заданные на сайте
Ответы на вопросы,
заданные на встречах
со слушателями
Стих из недельного
раздела Торы
Об авторе
 
Творческая биография
Статья в энциклопедии «Религия»
Отклики и рецензии
Интервью
с Д. В. Щедровицким
English
Карта сайта
 
Яндекс.Метрика
 Cтихи и поэмы    Из поэтических тетрадей

Ливень   

О страх медицинских берез

За жизнь пациента и гения:

Высокого Ливня невроз

То вскачь, то рывком, то степеннее.

Он рвет инструменты из рук

Напрасны все приготовления,

Он весь то порыв, то испуг,

Он длится то век, то мгновение.

Он чопорно-неизлечим,

Отёчною выстрочен плазмою,

И нет для надежды причин

Но гений блаженствует, празднуя!

1989

 


Единство

Когда приводили барашков, и кровь

Стекала с рогов Ариэля,—

На западе буря вздымалась, как бровь,

Над глазом морским. И на южной свирели,

Просверленной в Моцарта и костяной,

Играл синемускульный Рама

И мускус вдыхал, обратившись спиной

К двойному крушению Храма.

Когда на Алтарь возлагали курдюк,

И космос вбирал воскуренья,—

Сидонское млеко пил западный Дух

Свирепый малыш. И на Маздовой сцене

Готовились мужа с женой развести

Две части парчовой завесы:

О Кир, Вавилона развал возвести,

Буддийской в предчувствии мессы.

Когда же белей облаков подвели,

Чья Кровь прожурчала: «Свершилось!»

На западе отрок взмолился: «Вели

Иду за тобой!» И страна сокрушилась

О Сыне Единственном. Южный же Крест

Взошел над второю земли половиной,

И, звезды и расы сгребая с их мест,

Встряхнул Метатрон своей гривою львиной!

1989

 


Экстаз

…Ты жужжащая пчела

   За глухим стеклом,

Ты сгоревшее дотла

   Знанье о былом.

Жизнь отыскивает связь,

   Смотрит вверх и вниз:

В искушенье в тело впасть,

   Иль меж звезд пастись?..

Как, найдя свой прежний дом,

   Станет плотью дым?

Только памятью о том,

   Кто тобой любим:

Крылья движутся его

   Меж притихших сот,

Он, склонившись, твоего

   Пробужденья ждет…

1989

 


* * *

…Спускались овцы Каббалы

   В мой сон с нагорья Галаада

Так ослепительно белы,

   Что стали дни чернее ада.

Потом пришли Добро и Зло

   И встали стражами меж нами,

Потом нас детство развело

   И одарило именами.

И длилась юность без тебя,

   В ней до Адама был я глиной,

И плыли Ангелы, трубя,

   Последней стаей журавлиной.

Мои шаги как смерть смелы,

   Твои непоправимо робки,

И рядом с печью Каббалы

   Лежат страницы. Для растопки.

1989

 


* * *

Древний мрак, калиток скрипы,

Прародительские липы,

Первой встречи дрожь…

Где б я ни был отовсюду

Отзовусь и рядом буду,

Если позовешь.

Все, что выдалось прекрасно,—

Страх бессилен, смерть не властна

В будущем отнять.

И мгновенной, светлой дрожи

Той, что вечности дороже

Мраку не унять.

1989

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

Сгорели корабли. На берегу останусь,

И липою в цвету, и ливнем на бегу

В грозящие года мгновенно пролистаюсь.

Сгорели корабли. Гроза на берегу.

Сгорели корабли. И кто-то причитает,

Что будущего нет. Но прошлое спаслось,

Оно в глаза глядит и к сердцу подлетает.

Сгорели корабли. Свободен ты, матрос!

1989

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

…Лицо темно и отвернулось

Внутренно, хоть на тебя и смотрит.

В нем тенями населенных улиц

Толкотня, кварталы мертвых,

И окно матерчато и замкнуто

Тайнозрачной книги переплет

Древний. Но вчитайся и внезапно

Над тобою небо поплывет.

1989

 


Опознанный

Страсть.— Огненный, но скрытный интерес

К развитью рода, хвойным перепутьям

Бессмертья. И твое обличье Крез.

Не сосчитаем золотых небес

В глазах, но долго вглядываться будем.

К нам выйдут те, кто видывал стекло

И стены тонкостанной Филистеи,

Кого к дорийским юношам влекло

И чьи зрачки на Форуме блестели.

И питерцы из тинистых квартир

В твоих ресниц ворвутся анфилады,

Где в тронный пурпур облекал потир

Петра наместник фаворит Пилата…

А те, кто рядом,  как ты жив средь них

В гробнице коммунальных коридоров,

Ты безначальной Музыки жених,

Что так Дриадам царскосельским дорог?..

1989

 


* * *

Не поймешь до конца,

В чем ушедшего времени чудо,—

То ли тонкость лица,

То ль узор безвозвратный сосуда,

Что внезапно разбит

А квартал мастеров уже вымер:

Только море и Крит.

Только странно звенящее имя.

1989

 


* * *

Детства склон. Солнцепоклонники

  Укрепляют свет апреля

Алебастровые слоники

  На лазоревой арене.

Серафимов ответвление

  Мы в науки не вникали,

Что живем средь потепления,

  В райский день меж ледниками.

Ну, а что пред Ночью навзничь нам

  Пасть прикажут знать не надо:

В царском небе замком сказочным

  Ледяная колоннада.

Вешний город в выси выстиран,

  В зорьке яшмовой лохани.

Свет и смех. В незнаньи истина.

  Знанье льдом сведет дыханье…

1989

 


Грому

Грозно крыльями взмахнешь

Прошлым и грядущим,

Майской клейкостью дохнешь

По воздушным кущам,

Станешь ветер, станешь дух,

Аромат корицы,

И глухим заблудший слух

Возвратишь сторицей.

1989

 


* * *

Есть неизбежность принятья

   Великих понятий

Всех без изъятья,

   Без разницы в платье и стати,

Ибо отверженный мстит:

   Лет на двести

Он замыкается в скит

   И взывает о мести

Будь это Притча, Айат

   Иль буддийская Сутра…

Месяцы, годы подряд

   Длится тьма, и не явится утро,

Пока

   Отвергается Правды реченье,

И не идут облака

   К Раннему Свету в ученье.

1989

«Мой дом — бесконечность»

 


Предок

Предок был слеплен

Хранить и возделывать яблочный сад.

Но сердце и взгляд

   Ослепли,

И он не запомнил какой

   Сад ему вверен…

Над красной,

На сотни ручьев разделенной рекой

   Хищные звери

Стайкой сбежались опасной.

А он не боялся падения яблок

   В змиеву пасть:

В солнечный сон повалился набок

   Сад, над собою утративший власть!..

1989

 


Огонь

‹Из цикла›

‹1›

Священная печь. Поклоненье огню.

Дрова приготовлю и мрак прогоню.

И холод уйдет из души величавой,

И век присмиреет, не страшен,

И Свет пододвинется отрок курчавый  

Вкусить огнедышащих брашен.

И память раздвинет подмостки для внуков

Смеркающий трепет пещерный,

Где полог свисающий отсвет неверный

Над брачным собранием духов.

1989

 


‹2›

Зажегший свечу понимает,

  Зачем поклоняться огню,

И облако ливню внимает,

  Как путь молодому коню.

Все дальше гарцующий цокот,

  Я прошлое слушать хочу,

А сердце по всаднику сохнет

  И в ливень выносит свечу.

1989

 


* * *

Опять весна беснуется,

      Божествует душа,

И адом пышет улица,

      И небом изошла.

О, как ты смотришь пристально

      На зелень как в меня!

За деревянной пристанью

      Речной трамвайчик дня.

А с кем я в детство робкое

      Плыл дымом по реке,—

Под строчкой спит короткою

      В полынном парике…

Вновь май сошел, некошеный,

      Мальчишеской стопой,

Трамвайчик светел, кожаный,

      И я плыву с тобой

Пока во сне встречается,

      Что ветер надышал,

И надо всем качается

      Воздушный жаркий шар,

Пока прозренья белый стих

      Бежит к реке, патлат,—

Растет Любовь из прелости

      И страхов, и утрат.

1989

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Вижу давно и знаю,

Но до конца не пойму:

Солнечная, резная,

  С пеньем калитка во тьму!

Все мы твердим перед нею

Речи о сем, о том,

Упомянуть не смея

  Близкий безвестный дом.

1989

 


Сон

Виталию Илларионову

Ночь пчелиный рой сирени:

  Город, у весны в гостях,

Опустился на колени,

  Синих пчел держа в горстях.

Здесь мы встретились ведь случай,

  Переулками влеком,

Первобытней и певучей,

  Чем осмысленный закон.

Улей вечности природа

  Неподкупна и строга:

В светлом миге капля меда,

  В темной памяти строка.

Надо мной зеленый полог,

  Семерица светлых нот,

Райский сон, и в нем биолог

  Древа жизни лучший плод.

1989

 


* * *

Там копья взъяренные травы

  Величие Божье блюдут,

Там свет ударяет в литавры,

Там плоть мою в землю кладут,

И я поднимаюсь, невидим,

  Над морем кленовых стволов:

Встань, спящий, и на берег выйдем,

Бессмертная песнь мой улов!

1989

 


* * *

«Последний же Адам есть Дух Животворящий!..»

И тише, чем цветенье яблонь,

И вкрадчивей, чем отпеванья ладан,

И незаметной смерти слаще

Взяв за руку, уводит Он

От скорбной и двойной пещеры,

Где перстный твой Адам изгнанник погребен

Усильем веры.

В лохмотьях туч кровавых, рваных, розовых,

Цыганка — опадающая чаща

Прислушалась, и только ловит отзвук:

«…Есть Дух Животворящий…»

1989

 


* * *

Упало яблоко, и покачнулась чаша,

И притяжения нарушился закон.

Разверзлись хляби: из окон

Глядели ангелы, один другого краше,

На разрушенье сердца и судьбы

В масштабе всепланетном,

Подставив грому ослепительные лбы,

И кудри их играли с черным ветром.

И вот один фаянсовую руку

Простер из-под кленовой кроны крыл

И дверцу человечеству открыл

В самопознанья огненную муку!..

1989

 


* * *

…И все ощутимей Оно непостижное,

Раздвинуло стену и стало окном.

Еще не в тебе, но все ближе и ближе оно:

Спастись от сожженья? Очнуться огнем!

1989

 


* * *

Прови́денья тропа от детских игр,

От первого бессонного метанья:

Холм августа до позолоты выгорел,

Реки забвенья смутно лопотанье.

Прозрачна жизнь и неподвластна порче.

Судьба сбылась. Ты не прошел и шага.

День светел. Ангел смерти неразборчив.

Реки и глаз вся в водорослях влага.

1989

 


Инка

Вот я с моим народом танцую

Танец смертельно-белого льна,

Его подношу к твоему лицу я,

          Луна!

Вот я исчезну, громко вскрикнув,

Чтоб голосом глубь небытья измерить,—

Тебя, на престоле радостных инков

          Белая смерть!

Око ночное, воззри на нас ласково,

Молча сочти мои дни: раз-два-три…

Вот тебе гибели белая пляска:

          Бери!

1990

 


* * *

  Подъезды снежные! О дух великолепья!

Зернисто-ангельская страсть

   Возносит нас и не дает упасть,

И ветер колокол сияющий колеблет.

   Обрывки странных фраз. Неведомые глоссы

По ледяным разбросаны монастырям.

   И Зиму, как раскрывшуюся розу,

Я подношу к дымящимся ноздрям!

1989

«Мой дом — бесконечность»

 


Надгробье      

Два оленя охраняют

Драгоценную корону

На надгробном сером камне.

Поперек зима легла.

Развороченные кроны.

Город Ровно.

Путь неровен.

Это руки Аарона.

Впереди январь и мгла.

Впереди двуликий Янус.

Ты пройди, а я останусь,

И в двусмысленную данность

Жизни бежевой вгляжусь:

Что-то сплошь нам

Встречи с прошлым

Предстоят: нас водят за нос.

Лишь для виду

В двери выйду

И рожденным окажусь.

Два оленя скачут гордо.

К сожаленью, надпись стерта,

И корона увенчала

Изначальный, общий рок.

Плотник, пекарь иль сапожник

Как сумел, меж дел тревожных,

Ты взрастить оленей нежных,

Чем стяжать корону смог?

Галаадских бег оленей

По надгробьям поколений,

Псалмопевца умиленье:

«Как олень спешит к воде

Так, презрев Земли двуличье,

Я Твое взыскал величье,

Сбросив имя и обличье:

Нет меня…

Но Ты везде!..»

1989

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

— Господин Световидец,

Мое Вам почтенье!

Разъясните, прошу: что такое Земля?

— Школа Беглого Чтенья,

Отвечал он, крылами во тьме шевеля.

— Что ж нам делать?

Разучивать знаков значенья

На борту утопающего корабля?..

— Он молчал. Задыхались от дыма поля.

— Господин Световидец!

Какие же тексты

Нас готовят читать?

Он шепнул:

— Замолчи

И раскройся, дрожа, ибо весь ты

Текст,

Читаемый в тысячеокой ночи!..

1989

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Средь зимней ночи в облаках

Раскрылся светлый ларчик,

И дети падают на снег

И начинают жить.

Душа проснулась на руках

У Времени и плачет,

А Снег не знает ей к весне

Фату иль саван шить…

1989

 


Цирк

Я в цирк вошел. Был этот цирк необычайно странен,

В нем неумолчно смех гремел, но больше было слез,

В нем фехтовальщик встать не мог, стальной рапирой ранен,

В нем навзничь клоун упадал и умирал всерьез.

И я, войдя, не понимал, артист я или зритель,

И все надеялся уйти мол, не туда попал.

Но взяли под руки меня, одели в белый китель

И на арену привели и замерла толпа.

И я узрел на лицах боль и столько мук душевных,

Что отказаться и уйти уже не стало сил.

И кто-то подал мне кувшин и прошептал: «Волшебник!

Следи, чтоб не кончался твой чудесный эликсир!»

А сотни глаз с немой мольбой светились у барьера,

И медью, страхом и стеклом сверкали сотни чаш…

И тек напиток золотой, и укреплялась вера,

И вкус бессмертья обретал таинственный мираж!..

1989

 


Египтянин

— Если бы Нил усомнился

В плодоносности своих разливов,

Если бы Мемфису не снился

Табор торговцев крикливых,

Если б кто-то из живущих спасся

От молчанья, спрессованного веками,

Если бы сам Птах не распался,

Став своими восемью двойниками,

Если б не желтели в мире листья,

Если б на ночь оставляли настежь двери,—

Я б тогда поверил в бескорыстье,

В женскую любовь твою поверил,

Ибо слово фараона ловит чутко

Немигающий писец Неферти,

Ибо нет у женщины рассудка,

И влеченье к ней дорога к  смерти.

1990

 


* * *

Пахнет жизни новизной

Горьковатый мандарин.

Не пришли еще за мной,

Посидим, поговорим.

Серебристый писк ребят

Медных будней поперек.

Не зовут еще тебя,

Посидим, попьем чаек.

А мгновенья так остры,

Так бесхитростен рассказ…

Не пришли еще послы

Из Страны Недвижных Глаз.

1990

 


* * *

Недописанная строка

Не дает мне покоя,

А она словно клевер легка,

Словно синь над рекою.

Жить во тьме одному

И не верить, что все утрясется,

Но любить эту тьму

И ночное приветствовать солнце,

И в пчелиных мирах,

Цветовые слова уловляя,

Облекать их во мрак,

Будто память лоскутного рая,—

Если вправду поэт

И у Бога чего-нибудь стою…

Но строки этой нет,

И она не дает мне покоя.

1990

«Мой дом — бесконечность»

 


Реанимация

…Что спасено?

И зачем медсестра

Как огромная белая птица

Над недвижным птенцом?

Настежь окно.

И затменье с утра.

И куда торопиться,

Распрощавшись с лицом?..

Вновь двойник восковой,

Словно глиняный чан,

Станет тихо просить, остывая,

Чтоб воды принесли,

И с мостовой

Запоет по ночам

Ледяная свирель расставанья

Жизнь от Бога вдали…

1990

 


Кельты

— О'кей о Кельты,

Дары друидов,

   Струенье Леты,

Дриады выдох

   В плоть человечью:

Дымится Змей

   Сырцовой печью

Последних дней…

— О'кей о Кельты,

Чье имя Пламя!

    Пришел? Теперь ты,

Конечно, с нами,

   А то в прогибы

Осенних лун

   Глядел в Египет,

Как злой колдун!

— О нет, не ваш я,

Я был вам братом,

   Но в черной чаше

Вы вскрыли атом,

   Вы вскрыли атом,

Открыли кровь

   И стала адом

Дубрава снов!..

1990

 


* * *

Вы верите стихам? Я тоже верил им,

Но дальний, дикий смысл, как запах зверобоя,

Открылся мне меж строк: мерило ритма Рим,

Чье войско не дает Святой Земле покоя.

Душа, твой легок Храм, он бел, почти незрим,

Поклонники смелы, левиты непреклонны,

Но разум шлет слова, как легионы Рим:

Несется крик со стен, и в пламени колонны!

Вы верите стихам? Я тоже верил им,

Но пеплом быть толпе, а пенью черной печью…

Вы слышите? Псалом взрывается: «Горим!

Наш белоснежный Смысл охвачен жаркой Речью!»

1990

 


Младенчество

Река задвигалась, пошла Москва-река,

И я проснулся в колыбели:

Дома и клены, лица, облака

Вращались надо мной и пели.

Но вдруг игрушка выпала из рук

Земля! И я вгляделся удивленно:

Как страшно! Обрывался каждый круг

Жизнь дома, матери, жизнь облака и клена!

— Но вновь заснул. И только преступив

Пределы зренья, смутно стал гадать я:

В земле ли скрылся слышный мне мотив,

Или упал в небесные объятья?

Меня иное зренье увело

Туда, где Лик неотделим от Слова:

И мать глядела, дерево цвело,

И дом стоял средь облака живого!

Нам верх и низ неведомы, пока

В суставы времени мы не врастаем,

Но небо движется — Москва-река,

И ждет, пока мы в облаке растаем…

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Напева умиленный, легкий слог

И разноречье образов упрямых

Пришли ко мне из белоствольных храмов

И синих синагог.

Так, заливая Русь и Междуречье,

Последним светом Пение горит,

Но каждый о своем пред Богом говорит

И ждет наедине невыразимой встречи…

1990

 


* * *

Да, мы гибнем, мы все погибаем,

Будь ты трижды силен и умен,—

Топит нас эта высь голубая,

Завязают в ней весла времен.

И, чем песенный твой или ратный

Ярче труд в ежедневной близи,—

Тем призывней и тем неотвратней

Синева безымянной стези.

Чуть забудусь и слышу опять я,

И слова твои спящему плеть:

«Спой мне песню, раскрой мне объятья,

Чтобы ими Ничто одолеть!..»

1990

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

…Я поэтому люблю их

Холод, сумерки, каштан,

Что молился в улей Клюев,

В глубь кристалла Мандельштам,

Что еще и мне дарован

Дым вельможный над трубой,

В сердце страх, в дуброве ворон

И молчанье пред Тобой.

1990

 


* * *

Набежала ночь, и круг замкнулся

Жизни обручальное кольцо:

Угол занавеса отогнулся,

И в тот миг увидел я лицо.—

Из далеких снов бывают лица,

Из родимых, небывалых стран…

Неужели детство повторится,

И душе вернут небесный сан?

Неужели вдруг подступит ближе,

Чем в мечтах, сияющий Покой?..

Подними же голову, взгляни же,

Тонкопалой помани рукой…

1990

 


* * *

Нас конь бесшумный мчит,

Воздух по горлу ножом.

Всадник в седле молчит,

Сердцем во мрак погружен.

— Всадник и конь,

Почему вы немы?

Или взлетели с сожженных икон?

Всадник оборотился:

— Я время,

В прошлое мчусь я,

И память мой конь.

1990

 


* * *

Октябрьский парк Святых Даров

Скудеет.

Прохудился кров,

И лист редеет,

И влажный воздух нездоров.

Парк обеднел.

В нем пенья нет,

Лишь скрип да охи.

Как руки скряги, сжался свет.

Всего и красок пемза, мел

Да капля охры.

Зато, от бедности избытка,

Он может с Небом совладать

Последний нищий.

Улитка

Из камеры, как узник, вышла

И восприемлет Благодать.

Я вместе с нею

Под Солнце скрытое пришел:

От слов неслыханных яснею

Душой…

1991

 


* * *

…История паслась невдалеке

Овечьим стадом перед волчьим логом.

Семь смертных слов цвело на языке.

Любовь вращала в небе жарким оком…

1990

 


* * *

Лестной весны золотые замашки

Юный, чуть слышный запах ромашки.

Запах прельстительный, нежный и терпкий

Взгляд первой страсти, лист первой лепки.

Вот мы и свиделись горько и кратко,

Ночь на ладони, венчик загадка.

Смертно под желтой Луной и не тяжко

Желтой, одной, полотняной ромашке…

1990

 


Нирвана

Лечь на травы теплые. Лежать.

Облака глазами провожать.

Это встречи отлетевших лет.

Разве облако оставит след?

Эти дни лежанья на траве

Тонкой нитью в жизни-синеве.

Все тончает белый, нищий путь.

Пусть исчезнет. Мне не жаль ничуть.

1990

 


Двуединство

‹Из цикла›

‹1›

Так свободно и просто

   И всегда ни о чем

Небо низкого роста

   Говорило с ручьем.

Небо чище и ниже,

   Небо ниже ручья

На лучи свои нижет

   Пузырьки бытия.

1990

 


‹2›

Идет, опираясь на посох

Поющий среди безголосых…

Нет, посох лишь точка опоры

Оранжевой ярости взлета!

Вселенной орлиную пору

Цветущий мальчишеский клекот

Пробрал: в полнолуньях и росах

Душа свежесрезанный посох!

И плоть, опираясь на душу,

Как ветер, сильна и крылата,

И небо догонит идущий

Наследник Ореста, Пилада,

Чей ум, неоструган и плосок,

В цветущий расширится посох!..

1990

 


‹3›

Я видел: вы бессменно двое

  На палевом пригорке,

И вот закат… Какой листвою

  Почту сей жребий горький?

Продолговатым пальцем ивы

  Иль клена пятернею

Отмечу связь мечты счастливой

  С эпохой ледяною?

За солнцем вслед мы тоже канем,

  Но утро, золотея,

В строенье мира музыкальном

  Заметит ли потерю

Две-три умолкнувшие ноты?

  Конечно, не приметит:

На свете голосов без счета,

  Все так же солнце светит.

Две-три умолкнувшие ноты,

  А воздух золотится…

Но сжалось сердце от чего-то,

  Затрепетала птица.

Две-три покинутые клети

  Как прерванные строки,

И я один, я с вами третий,

  И в смерти одинокий.

И я один надвратной хвоей

  Почту сей жребий горький,

Ведь вы и там бессмертно двое,

  На золотом пригорке…

1990

 


‹4›

Кровь, проступающая сквозь лист,

Разум, сквозящий в движениях липы,

Луч вертикальный любви обелиск,

Вы, что не стали людьми, не сбылись,

Не побывали, а только могли бы,

Утро над вами Евангелист!

Внятен его озаряющий зов,

Вы прежде нас, о собратья, проснетесь,

Вашей заслугой на чаше весов

Мир вознесется, минуется пропасть,

Мукой морскою, усильем лесов

Вскользь пролистается времени пропись,

Вечность начнется с кленовых листов!..

1990

 


‹5› Кожаные одежды

Одеты кожей мы, изгнанники Эдема,

И нас она роднит с листвой,

И каждый ствол

Напоминает, прикасаясь, где мы.

Ослушники Отца одеты кожей мы,

Покровы кожные среди земли плодятся,

И нас они сближают со зверьми,

К нам птицы на руки садятся.

Отведавшие Плод мы кожей облеклись,

И облаченья сбросить не хотим мы,

И Ангелы глядят из-за кулис:

Прикосновенья их неощутимы…

1990

 


‹6›

Громадный Май. И первое купанье.

Сбегают одуванчики к воде.

И желтый куст. И жаркий взгляд опальный:

— Ты этой тайной и тогда владел.

— Владел всегда. Ни зимы не остудят,

Ни ночь потерей черной не затмит.

Недвижен миг. Что было то и будет.

Живую душу смерть не вразумит.

1990

 


‹7›

Они еще вместе, но каждый

  Отдельную пестует страсть:

В духовной, в греховной ли жажде

  К чужому ручью не припасть.

Они еще вместе, но взглядом

  Достигли различных глубин:

О, что б ни случилось будь рядом,

  Ты в жизни и в смерти любим.

О, что б ни случилось ответствуй

  На тайный, отчаянный зов

Из дней отлетевшего детства,

  Ночей листворуких лесов,

Из юности непоправимой:

  Чело грозовое клоня,

Правдивое небо повинно,

  Что горько под ним без меня.

1990

 


‹8›

Устремленные в дым и во тьму,

Утвержденные в теле манящем

(О, как сладко метаться ему

Меж несбыточным и настоящим!)

Увлеченные в ночь и туман,

Мимолетной взалкавшие плоти

(Всё по ариям, темам, томам,

Но бездомность сквозит в каждой ноте)

Уведенные в пар и во мрак,

К вожделенной прильнувшие коже

(Убедиться в нетленных дарах

И с обрыва высокого! Боже!..)

1990

 


‹9›

Кто-то ждет тебя: озеро с небом являются фоном,

Прошлое цепким, терзающим душу грифоном,

Будущее заалтарным златым витражом.

Кто-то ждет, не уходит, и ты поражен,

Что еще можешь вызвать подобное чувство.

Здесь ломают сирень: сколько шелеста, хруста,

Дерзость, растерянность рядом, в оправе ресниц,

Глубже засни (там все можно), иль вовсе проснись.

Ум за крестом притаился дрожит, наблюдая,

Как среди озера плещется плоть молодая,

И напряженно молчит, но готова пропеть тетива,

Что не напрасно вселились мы в эти тела.

1990

 


* * *

Душа моя, небес невеста,

Для Духа-лебедя ты Леда,

Тебе предпосланы Авеста

И Веды.

Но ближе Библия. Былое

Вбегает в Вечность, как ручей,

И после пенья и речей —

Безмолвие на аналое.

Двурогая Давида лира

Все тише древняя родня,

И вот на струны каплет мирра,

Сбегает мирра с пальцев дня.

1990

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

Душа одинока, единственна,

Подвижная ива у вод,

И сотней перстов узколиственно

Торопит и манит вперед.

Торопит и требует с трепетом,

Своим бескорыстьем пьяна,

Но в этой красивой игре потом

Одна проиграет она.

Уходят познавшие Истину,

О трепетной иве забыв,

И вновь одинока, единственна

Глядится в бурлящий обрыв.

Беспомощен врач умирающий,

Стенания листьев острей,

А туча с волною товарищи

Друг другу, да только не ей…

1990

 


Поворот

На перекрестке близ реки раздался дальний гром,

Жизнь завершала быль свою и к небыли вела,

Большая ива за любовь платила серебром,

Грозилась туча в вышине за темные дела.

А справа ранним детством пах непропеченный сруб,

А солнце покрывалось тьмой сверкающий берилл,

Стоял над срубом человек, красив, силен и груб,

И крышу белую его он черным толем крыл.

Рябина вспыхнула крупна, зерниста и в упор,

Большой цыпленок пробежал и скрылся в лебеду,

Хозяин выпрямился вдруг, в руке сверкнул топор.

— Эй, Катерина! Крикнул он. И гром сказал: Иду!

…И жар прохожего пробрал. И он, остановясь,

Пытался вспомнить отчего ему, как дрожь, знаком

Вот этот миг, вот этот сруб? Растет ли с прошлым связь?

Или грядущее зовет невнятным языком?..

1990

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

Всë избы почерневшие

Да родники прозрачные

Твои прозренья вешние,

Твои деньки удачные,

Пусть ноги грязь месили,

Зато душа-то пела,—

Эх, матушка-Россия,

Твой свет студеный, белый!

Всë лица почерневшие,

Да вот сердца прозрачные

Непившие-неевшие,

Да кроткие, не мрачные.

Лишь песен и просили,

А хлеба никогда,—

Эх, матушка-Россия,

Крещенская вода!..

1990

 


* * *

…Тогда казалось, что еще не время,

А время уходило, в ночь катилось,

Единственный даруя миг лучу.

Часы раздоров, поисков и прений

Отбили. Все минуло и простилось.

И говорить я больше не хочу.

Давай споем. Иль помолчим. А может,

То и другое сразу. Мысль певуча,

Разлука молчалива, как звезда.

Да, в этот миг, покуда он не прожит,

Давай безмолвно петь, сердца не муча

Тем, что не повторится никогда…

1990

 


* * *

И заговорили немые,

И розы цвели на скрещеньях дорог,

И слух пролетел: «К нам явился пророк

Великий, воскрес Иеремия!»

Потом обступили, злорадно вопя,

И даже напиться пред смертью не дали,

Лишь несколько женщин толпа есть толпа

Открыто рыдали…

1990

 


* * *

Клен запахнул полу тумана: так знобит,

Что избам и втроем под небом не согреться.

Но если человек рожден, чтоб был убит,—

Зачем цветным стеклом блестят окошки детства?

Зачем, умудрены от вещих снов, встаем

В осенних юных сил живительную сырость,

Коль избам не тепло под небом и втроем?

Зачем пропел петух, ворвавшись в то, что снилось?

Зачем, бесхлебно-худ, по-костромски смешон,

Высокомерный дух на русском Ланселоте

Спешит остановить вращающийся сон?

Он виснет на крыле, оторванный от плоти!

Но зимний мрак созрел, в глазах не так рябит,

Тебя ласкает хлад, куда же ты, куда же?

Ведь если человек рожден, чтоб был убит,—

Трем избам не заснуть и не согреться даже…

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Не пришло еще слово,

О котором я с детства мечтаю.

Будь немного полого —

Я взошел бы, да горка крутая,

А оно на вершине.

И, сказать откровенно и просто,

Все мы тут не свершили

Сотой доли того, чего звезды

Ждут от нас, напряженно

В землю вглядываясь сквозь темень.

И вопрос нерешенный

Обладают ли памятью тени,

Иль забывчивы души

И блуждают, призванье утратив.

Снова отрок цветущий

Продан в рабство по сговору братьев.

И, лишенное крова,

Из окошка души улетая,

Плачет Вечное Слово,

О котором я с детства мечтаю.

1990

«Мой дом — бесконечность»

 


* * *

Из трех берез, растущих на опушке,

Мне средняя милей.

Нет, не вина воды налей

И поднеси в жестяной кружке.

Дай причаститься сей земле,

Покуда день, покуда лето.

Пусть славится богиня из Милета,

А мы с тобой и так навеселе!

Из трех дорог трех проводов гудящих

Мне средний путь милей.

Живительно-зеленый, терпкий клей

По жилам струн течет все слаще.

Вот облака сияющий ковчежец

Домчался к нам, как дар Океанид.

Пусть славится дельфийский Стреловержец,

А нас вода сильней вина пьянит!

Стоит над нами выдох Океана

В высоком ветре эллинских времен,

Как мачтовой сосной проколотый лимон,

Сочится солнце на поляну.

Три возраста судьба на выбор предлагает,

Но средний мне милей.

Нет, не вина, воды налей:

Она не гасит зажигает.

Забыв про цель, мир движется по кругу,

Жарой ритмической пленен.

И   мы,   как   высший   дар,

                       в   сей   день   даны   друг   другу

По воле облаков, по прихоти времен!..

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Проходя по зимней деревне,

Я услышал ночью печальной

Голос поэзии древней

И изначальной.

Это деревья звенели

Обледенелые, это

Расстоянья длиннее

Становились к рассвету,

А секунды короче.

И, на локоть от взрыда,

Звезд монгольские очи

Млели полуоткрыто.

Это ранней юности сполох,

Говорящих снегов острова,

И томами падали с полок

Льда пластинки, крошась на слова.

Раздвигая сумрака заросли

И до первых еще петухов

Так деревни лицо прорезалось,

Удивленной звучаньем стихов.

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

В белый сад облачен,

Забывался, но вспомнил сейчас я:

Это был разговор ни о чем,

Только отзвук любви и согласья,

Это был чуть заметный рассвет,

Страх для храбрых, загадка для умных,

Но уже горизонта браслет

Прорезался сквозь сумрак.

И уже мы могли различить

Лица братьев, как малые дети,

В чуть прозревшей ночи

Или в подслеповатом рассвете.

В белый сад облачен,

Вспомнил я, очутившись вне плоти:

Это был разговор ни о чем

Всплеск любви на рыдающей ноте.

1990

 


Дом

Даже в детстве, где августа внешность

Просветлялась, неся благодать,

Я не знал, что мой дом Бесконечность,

Я не мог, я не смел это знать.

Я-то думал, что дом мой древесный,

От крыльца до конька мне знаком,

И Луна в него входит невестой,

Солнце входит в него женихом.

Ну, а то, что ни разу их светы

Не сходились на свадебный пир,

Было разве что лишней приметой,

Сколь насмешлив забывчивый мир.

Ну, а позже философы, с пеной

У пастей, мне кричали: «Дурак,

Полагайся на плотские стены,

Ведь за ними молчанье и мрак».

Я же знал: то, что мыслит и веет

И во сне называется «мной»,

Пред палаткой из кожи имеет

Преимущество света пред тьмой.

Но и в юности, чья быстротечность

Листопадам сентябрьским сродни,

Я не знал, что мой дом Бесконечность,

И что ею полны мои дни,

И все то, что уже наступило,

И все то, что еще не сбылось,—

Балки страсти, свободы стропила,—

Божьим взглядом прошиты насквозь!

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Истина находится в середине,

Как фитиль горящий посреди свечки,

Но душа догорает на треснувшей льдине

Посреди безымянной, безумной речки.

Истина находится в сердцевине,

Как поля пшеничные — внутри зерна,

Но тело вращается в бешеной лавине

Водопада времени беспробудного сна.

Мыслью блуждающей, раненой кожей

Ищет забывшийся, алчет Адам

Внутрь отверзаемое Царство Божье

По мертвецов незабвенных следам.

Сеяли след и ступни и подошвы,

Даже копыт отпечатки на льду…

— Полно, опомнись, где ищешь найдешь ли?

Он, умирая: Жив буду, найду.

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Где славословия стволы

Стоят с воздетыми руками

И вслух немотствуют веками,

Не в силах вознести хвалы,

Там по утрам смиренный смертный

В контору бедную спешит,

И свой молебен незаметный

И неосознанный вершит:

«Как хорошо, что утром ранним

Я под деревьями иду!»

— И, устрашенный опозданьем,

Жует сухарик на ходу.

Молитва томна и кратка,

Без Имени, без обращенья,

Но синий Ангел, в восхищении,

Ее возносит в облака.

И вслед ей тянутся стволы

И к ней испытывают зависть,

Опять с призванием не справясь,

Не в силах вознести хвалы.

1990

 


* * *

Стал я мыслить светло и прямо —

Что ж, бывает, подкатит блажь.

Вдруг стучатся в оконную раму:

Кто посмел? На третий этаж?!

То, презрев прямизны критерий —

Забулдыга, повеса, враль,

Заломив котелок метели,

Старомодный гуляет Февраль.

Вырожденец из рода Феба,

Он не терпит прямых углов,

Скособочилось, гнется небо,

Волоча переулков улов,

И смещенно, смешно и остро,

Наклонившись на пятьдесят,

Старый двор стратегический остров

Принимает пурги десант.

Стук условный кровного друга —

Он на улицу, как домой,

Звал меня в завихренье круга

С озаренной дороги прямой.

И, хоть я только что повенчался

С Музой Чисел, как циркуль, стальной,—

Я на встречу, все бросив, помчался,

Только двери вскричали за мной,

Строгий брак променявшим на шалость,

Позабывшим накинуть пальто:

Холод бил по щекам, но зато

Муза Отрочества возвращалась,

Муза радостных строк: Эрато!..

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

В дружбе сердечной и близкой,

В дружбе навек и всерьез

Я состою в переписке

С племенем добрых берез.

Пообещали Мол, мы с ним

Будем дружить, не коря,—

Сыплются, сыплются письма

В яркие дни октября.

И упаду я, и встану

В парке, в бору ли глухом,

И отвечать не устану

Тихим осенним стихом.

Видно, ни плоти, ни душ нам

Не разлучить, не разнять,

Вот я в конверте воздушном

Шлю им посланье опять.

Перышко голубя марка,

Вьющийся пепел печать.

Дня золотого не жалко,

Если на все отвечать.

1990

 


* * *

Сеньоры, о, какую кару

Сей флорентиец заслужил?

Дадим, дадим ему гитару,

Чьи струны из воловьих жил!

За то, что он не по канону,

Не вняв словам святых отцов,

Изобразил в ките Иону,

В Эдеме голых молодцов

Под видом ангелов, без трона —Христа, блаженных без венцов,—

Заставим петь, как в годы юны

Он, что ни день, влюблялся вновь,

Как этот голос, эти струны

Любимым горячили кровь,

Как роща мая в час полночный

Внимала стонам молодым

В той жизни светлой и порочной…

Гитару старцу подадим!

Пусть он расскажет нам, откуда

На фресках, в красках и лучах

Губ человеческое чудо,

Желанье в ангельских очах?

Так властно смотрит гость небесный,

Что оторваться нету сил,—

Чей облик, страстный и прелестный,

Художник ныне воскресил?

Да, пусть он пеньем нам ответит,

Святой, безумец, еретик:

Чей свет ему доселе светит?

Чей голос в сердце не затих?..

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

Глаз краснеющей ярости, ханский белок,

О востока растопленный гул!

Торопливый ковыль: Тохтамыш, Тоголок,

Гневной влаги глотки: Токтогул.

Кочевая, чужая, скользящая жизнь,

Ядовитого лезвия лесть.

Без терзаний, без жалости, без укоризн,

Без остатка прими все, как есть.

Вторглись орд безбородых лихие стрелки

В земледелия вольный предел,

Скрыли воды недвижные Леты-реки

Тех, кто тихой свободы хотел.

Это плоти восстание против души,

Деву в поле догнавший монах!

На рассвете в тумане коньки-крепыши,

Как младенцы в тугих пеленах.

Кочевая, чужая и близкая жизнь,

Зелье страсти в кипящем котле!

Только в оба смотри, только крепче держись

В конским потом пропахшем седле!

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

— Ряженые! Ряженые!

   Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

  Просят у окна.

На плечах у ночи

   Праздник на селе:

Светят очи волчьи,

  Бык навеселе.

Хрюкают и лают,

  Квакают, свистят…

Что они желают?

  Что они хотят?..

Гулкий голос бычий

    Говорит с тоскою:

— Дайте нам обличье

    Прежнее, людское!

Души наши стерты,

  Сгублены тела,

И зверины морды

  Нам Луна дала…

Нынче всюду праздник,

  Нынче счастья просят:

Облик безобразный

  Мы хотим отбросить,

Сердцем убедиться,

  Что Звезда права,—

Заново родиться

  В полночь Рождества…

— Молвите, а вы-то

   Кем на свете были?

Властью ли убиты,

   Иль себя убили?

С небом ли знакомы,

   Аду ли дружки?

Почему вы кони,

   Почему быки?..

— Нету, нет ответа,

   Крепче дверь закрой,

И все меньше света,

   И все громче вой.

— Ряженые! Ряженые!

    Зимняя Луна.

Ходят напомаженные,

   Просят у окна.

1990

«Мой дом — бесконечность»,

«Из восьми книг»

 


* * *

— Ни вера и ни раса

От смерти не спасет,

А ты еще ни разу

Не ел из свежих сот.

И что ты вспомнишь? Только

Напрасный с веком спор,

Да сетчатую койку,

Да свой дощатый стол?

Никто тебе не скажет,

Никто не упрекнет.

На чьи-то блюдца ляжет

Твой поминальный мед.

А день горит слабее,

Все ближе к январю…

Так говорю тебе я

И на тебя смотрю.

— Я верю лишь в телесность,

И в здешнее житье,

В грядущем неизвестность,

И что мне до нее?

И правой ли, не правой,

При свете ли, впотьмах

Запечатлеться славой

Хочу в людских умах.

Ты ж вечной жизни чаешь,—

Что ж страсть в тебе зажглась?

Так ты мне отвечаешь,

Не поднимая глаз.

А зимняя погода

В окне являет гнев,

И Книгу Жизни сходу

Листает, налетев,

И почерком метели

Вычеркивает сплошь

Тех, что любовь презрели

И возлюбили ложь!..

1990

 


* * *

О возвышенном и вечном

Говорил он с первым встречным

Видно, знал, что не удастся

С кем получше повидаться.

Подходила жизнь к пределу,

Шевелясь едва-едва.

Собеседники редели,

Как осенняя листва.

Как-то в полночь показалось

Сад немыслимо сиял:

В нем, не в силах прятать жалость,

Ангел горестный стоял…

1990

 


* * *

И снова береза судебной зимой

Стоит у дороги, как нищий с сумой,

С набитой ледышками кроной,

Ветвями цепляется за облака

Как видно, сума, тяжела, велика

Средь снежной Вселенной огромной.

И чья-то душа хочет деревом стать

И властною ветвью до неба достать,

Его пресекая вращенье

И свет замыкая в недвижности Льда:

Ведь ей на земле у людского суда

Не вымолить больше прощенья.

Но движется небо и сыплется снег,

И жизнь подо льдом продолжается рек,

И холод глаза прочищает,

Но в коробе дней ни луча, ни гроша:

Не ставшая деревом, плачет душа,

А плачущих Небо прощает.

1990

 


* * *

На постели умирающего юноши

Я сидел без слезы и без слова,

И росли у него под глазами

Безвозвратные синие тени.

Что сказать я мог? О чем подумать?

Кто из нас нуждался в утешенье

Он ли, все на свете позабывший,

Я ли, помнивший до ослепленья?..

Кто-то вдруг невидимый, но сильный,

Ощутимый ужасом и кожей,

Сквозь окно вошел и встал у изголовья…

Обо мне умирающий вспомнил,

Умирающий меня утешил.

Он сказал:

— Ты видишь? Это Ангел,

И теперь душа моя бессмертна.

1990

 


* * *

Оттого я говорю

Странные слова,

Что душа моя в раю

И во всем права,

А что мой неправый ум

Сам себе не рад,

Домовому темный кум,

Водяному брат.

Оттого моя строка

Шелестит листвой,

Что душа моя близка

С вышней синевой,

А что ум промерз в тоску,

В адовый гранит,

Оттого мою строку

Мраком холонит.

Оттого мои слова

Станут повторять,

Что в душе моей жива

Божья благодать,

А что, жизнь и смерть разняв,

Впал мой ум в испуг,—

Повезут мой гроб в санях,

И заплачет друг.

1990

 


* * *

Что мне сказать? Всех человеков рвеньем

Межзвездной тьмы вовек не превозмочь.

Но ты была легчайшим дуновеньем,

И мог ли я осилить эту ночь?

И мог ли я упрямой силой взгляда

Зажечь в ночи бессмертную зарю

Последний светлячок в глубинах сада

Вселенского?.. Но снова говорю:

Я всем собой держал тебя на грани

Порыва в беспросветность. Был готов

Уйти туда, чтоб длить твое дыханье

В пульсирующем свете городов.

И вот опять зову тебя из мрака

И тщусь разверзнуть почвы ложесна́

Всем тайным гулом белены и мака,

Заклятьем зрячим семени и сна.

И вижу снова, как во тьме межзвездной

Твое лицо страдает и живет.

Бессильна ночь. Увидеться не поздно.

Все у́же бед и жалоб хоровод.

1990

 

 

 

 

 
 

Главная страница  |  Новости  |  Гостевая книга  |  Приобретение книг  |  Справочная информация  |